Сюжеты

АРАБ БОЖИЙ

Этот материал вышел в № 57 от 08 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Караван откровений аравийских песков Извините. Есть продажные выражения — они слетают с обмасленных уст спекулянтов от политики, теряя уже в самый момент артикуляции чистоту помыслов и благородный философский смысл. Затасканными...


Караван откровений аравийских песков
       

  
       Извините. Есть продажные выражения — они слетают с обмасленных уст спекулянтов от политики, теряя уже в самый момент артикуляции чистоту помыслов и благородный философский смысл. Затасканными стереотипами обладают легко и непринужденно, и в результате этого добрая первичность мысли приобретает вторичный, дьявольский, подтекст. Вот почему я буду старательно избегать объяснений вроде «долг души и сердца», «кровоточащая национальная рана» и тому подобное. Я давно и вправду стремился в пески Дер Зора, в великую сирийскую пустыню, где нашли свою погибель сотни тысяч моих соотечественников в середине десятых годов прошлого века. То, что османская история обозначает как маршрут депортации армян, для них стало последней станцией жизни.
       
       Глас вопиющего
       Для глаза, которому привычны горы, пустыня — сплошной шок. Ни бормотанья ручейка, ни свиста ветра. Сказать бы — несознанка природы. Но для меня, сына армянина и армянки, бог знает в каком еще поколении крещеного рода, отпрыска предков, допустимо, бившихся в Троянской войне, колдовавших у стен античного Рима, покорившихся арабам, монголам, туркам, персам, потом якобы добровольно русским, — повторяю, лично для меня эта опаленная бесконечность есть живая память.
       Даже если захочешь отвлечься на исторические ассоциации — все равно не получится. Посреди огнистых песков неподалеку от Маркаде пылают от жары камни армянской часовни. Она невеликовата, собственно, такой и задумана, чтобы вошедший сюда зажег свечку и постоял минуту-другую в молчании. Что я и проделываю, раздражаясь от того, что боковое зрение машинально фиксирует суетливые наблюдения. Весь коричневый и в глубоких морщинах араб — смотритель церквушки не то что безразлично, но, утомленный однообразием зрелища, дожидается благодарности посетителей. А их сюда прибывает в огромном множестве каждый год 24 апреля — именно в этот день армянство отмечает день поминовения невинно убиенных сородичей. Представьте себе, не столько Ереван, или первопрестольный Эчмиадзин, или какое-либо древнее армянское поселение, также отмеченное печатью былой трагедии, но Дер Зор, совсем даже неприметный городишко под Алеппо, избран местом паломничества, где преклоняют колени перед прахом жертв геноцида.
       А сама церковь в Дер Зоре — как бы музей: стенды с жуткими фотографиями сцен казни, документы палачей, изуверские приказы… И горсть земли с покинутых очагов: эта — с родины Уильяма Сарояна Битлиса — сколько ни жил американский писатель, а все рвался туда, к истокам рода; а эта — из Эрзерума, рядом — Айнтап, дальше — Карс.
       Араб-смотритель неожиданно резво для истощенного тела карабкается по пескам, ведя нас следом. Через десяток шагов останавливается и пятерней разгребает из-под песков человеческие кости. Он что-то говорит, я не понимаю. Но к чему перевод, это — останки жертв.
       Ощущение той проклятой поры сильно сгущается, спрессовываясь в замкнутость.
       В памятный день в апреле этого года в Дер Зоре чествовали предводителей арабских племен — аширетов, в пятнадцатом году спасших много армян, высланных Турцией в глубь Сирии. Глава Берийской епархии Сурен Гатароян передал подробности этой церемонии. Они впечатляли человечностью и добротой. Да, это так. Теперь пустыня для меня не природа в обморочном состоянии, но живая и естественная категория нравственности.
       
       Свято место бывает пустыней
       Хороший разговор состоялся в резиденции премьер-министра Сирийской Арабской Республики. Ее хозяин — Мохамед Мустафа Маро, человек многоопытный на национальном политическом Олимпе, доктор политических наук, да и просто сын своего Отечества, знающий цену и капле воды, и капельке потока, и, главное, цену мудрого слова.
       — Да, пустыня обладает категорией нравственности. Вы говорите о том, что она спасла от гибели сотни тысяч ваших соотечественников — наших граждан. Однако важно и другое: пустыня, экстремальная ситуация 1915 года дали простым бедуинам возможность проявить свою доброту и благородство, любить другой народ. И не только по известным восточным законам гостеприимства — этого мало для объяснения той огромной помощи, которую сирийцы оказали армянам в беде. По-моему, сработали нормы неписаные, но с молоком матери впитанные людьми, — нормы общечеловеческой морали.
       — Торжество этих принципов возвышает любое государство…
       — Знаете, у арабов крепка лишь та власть, что зиждется на трех условиях: следование мудрости, щедрость даже при ограниченных возможностях и мужество. Ценности эти сформировались за тысячелетия — не за один день, способный родить разве что голословную декларативность.
       — Господин премьер-министр! Планета оказалась перед конфликтом цивилизаций. Как, на ваш взгляд, можно преодолеть его?
       — Родина моя — колыбель христианской и исламской веры, а стало быть, колыбель нетленных ценностей двух великих культур. Родились они не в результате войн и конфликтов, но в диалогах, в размышлениях о путях совершенства человека, о месте народов в подлунном мире.
       
       Когда исчезнет тень отца Гамлета?
       А дед Артин прохромал по жизни (нога так и не зажила!) лет эдак восемьдесят. Внуки запомнили: перед сном он аккуратно клал под подушку длинный кинжал. «Зачем это, дедушка?» — спрашивали пацаны. «Чтоб турка убить», — ответствовал он спокойно, но при этом глаза его всякий раз полыхали мстительным огнем.
       Он уже был старенький, совсем немощный, еле передвигал ноги, а лезвие точил регулярно и на сон грядущий прятал кинжал под подушку. Поначалу мальцы в мальчишечьем восторге прижимались к старику, однако, повзрослев, они поняли, что дед отчасти живет в мире теней, зовущих его к отмщению, к отплате за погибель их. А что он мог сделать? Старика стало жалко, и больно было видеть, как он живет ожиданием встречи с палачами или как он по-прежнему ощущает себя жертвой, могущей быть застигнутой врасплох, как в тот день, когда расстреляли его семью.
       И к чувству сострадания, жалости, злобы прибавилось совершенно иное чувство, им до конца непонятое, но знакомое по неприятному результату: они стали ненавидеть врагов уже только за то, что те породили в их душах ненависть. Всепожирающую, изнутри поедающую ее носителя и чрезвычайно губительную для натур с великой душой, любящих свет во мраке и морды доброго зверья.
       Сидим вроде вокруг стола, взоры же направлены на берега Евфрата. Э-э, чайная на берегу древнейшей реки жизни очень к месту! Приталенные стаканчики с ароматнейшим чаем подаются, однако, как-то совсем уж буднично, даже небрежно, словно бы минералку или колу. Между тем шел непростой процесс внутреннего настроя на историзм, на античность этого пространства, вобравшего в себя и топот арабских скакунов, и неспешный и удивительно грациозный ход верблюжьих караванов, ну и самое главное — шаг человека. А шел он, навряд ли сознавая, что творит цивилизацию между двумя великими реками географии и истории, что свет отсюда льется на все четыре стороны, а раз так, то, стало быть, и тень также отсюда родом. Вся мудрость и коварство восточного сердца — здесь, здесь они зрели под неслышное течение воды, неслышный шелест листвы, в немоте аравийских песков.
       Один старенький араб (ровесник армянских манускриптов!) рассказал. Армянка-мать, депортированная из глубин Османской империи, под нещадным солнцем рисовала на горячем песке сыну родные письмена.
       — Она выводила буковки, а мальчик повторял за ней быстро-быстро, потому что в любой момент ветер мог стереть написанное на песке.
       Старик отпил глоток чаю и перевел дыхание.
       — Позже она догадалась или кто-то ей подсказал брызгами воды по рельефу закрепить фигурки букв.
       Не по себе, видит бог. Чай дымится паром. Берега реки окаймлены редкими садами, зарослями камыша.
       Эти тихие воды поглотили библейских старцев, чернооких красавиц и того огольца, что учился грамоте на пустынных берегах распластанной реки. Поэт уверял: пустыня внемлет Богу. Почему же БОГ не внял пустыне?
       
       Притча для любой местности
       И вот то ли басня, то ли притча, пригодная для любой почвы.
       Ишак проявил амбицию: хочу стать верблюдом! Хозяин каравана урезонивает: «Тогда ты должен нести верблюжью поклажу». Ишак настаивает на своем.
       Ну нагрузили его. Тут же под тяжестью осел рухнул на колени: «Ох, — простонал длинноухий, — я еще раз убедился, что я — ишак!»
       В этом случае вред только ему. В человечьем мире от неумеренных амбиций страдают другие. Согласитесь, в животном сообществе куда справедливее устроена причинно-следственная связь: наглеешь — себе дороже, ленишься — с голоду подохнешь, отработал свое — пора желтым осенним листом тихо опуститься на землю.
       Жаль, из песни слов не выкинешь
       В караванной музыке — философия долгого пути. Это не частушки у околицы села, где перепляс молодых ножек и забавы блаженствующей плоти. Дух мусульманских мугамов — в познании, умножающем печаль. Предощущение невзгод на долгих перевалах. И ритм соответствующий, я бы сказал, отвечающий поступи каравана по равнинам песка, мягкому, изнеженному шуршанию верхушек пальм и кипарисов.
       Армянский дудук в этом интерьере — кстати. То же количество грусти, переходящее в качество страданий. А вообще-то, думается, трагедия — не есть сумма горьких переживаний и бед, но скорее вычитание перспективы из судьбы — ожиданий и надежд.
       География Армении — это даже не ногу свело, а несчастный случай. Голая правда на оголенной пустыне.
       
       Погонщик-ас
       Космический шлягер шестидесятых годов внушал восторг: «Я верю, друзья, караваны ракет». Караваны ракет в смысле вереницы? Как если бы эскадрилья верблюдов вместо караванов. Ибо караван и эскадрилья — суть обозначения скорости, но не только множественности предмета. Да, и скорости преодоления расстояния, и глубины понимания бытия. Которая обратно пропорциональна величине скорости вопреки всяким выкладкам.
       Автор слов получил за песню от Хрущева квартиру. Навряд ли шейх подарил бы бедуину-поэту за образ «эскадрилья верблюдов» хоть одного ишака.
       Субстанции разных миров и мировоззрений — самолет, верблюд. Небо и земля.
       
       Начни сначала, парень
       Где-то, уж точно не припомню где, глаз споткнулся об экзотичный персонаж: в сущности, молодой еще араб отирал стену дома, перебирая четки. Когда руки перестали откидывать костяшки, весь образ застывал в стоп-кадре. Он стоит тут минут пять, или лет пятнадцать, или вообще столетия три-четыре и никак не меньше, и его худые желтые пальцы отсчитывают то ли серость будней, то ли прожитый период, что, верно, одно и то же.
       Зрелище, скажу вам, привлекательное тем, что позволяет заполнять его по-всякому — в смысле содержания. Так что же это за пристрастие такое — перебирать костяшки, бусинки, отполированные фруктовые косточки, нанизанные на нить? Форум пальцев в обсуждении мировых проблем — вот Америка, а вот я, крошечная песчинка пустыни; вот соседская Фатима, а вот опять я, разделяющий человечество на тех, кому есть что продать и кому нечего продать, и на тех, кому есть на что купить и кому не на что купить. Разрисованные костяшки щелкают от резкого и быстрого перекида разгневанной руки. Стало быть, Америка или, к слову, Россия. Да, Россия. А где она? Щелк, щелк, щелк. Далеко, выходит. Теперь уже далеко. Армения же стала ближе.
       Заметив мой взгляд, устремленный на четки, араб протянул их и что-то сказал: — возьми, дескать, побалуйся сам. Нет, замотал я головой, у меня у самого от предков остались почти такие же четки, только с желтоватым оттенком и малость рябоватые, так как из персиковых косточек. «Чего же ты ими не пользуешься?» — улыбнулся он. «А у меня свой отсчет времени, отличный от того отсчета, который велся предтечей». «Но игра с четками, парное бросание от конца к концу — это ведь будоражит и воспоминания», — сказал он без слов. «Узелки на память у нас совпадают, согласен, — наклонил я голову, — но отсчет времени у меня свой». «Как хочешь», — ответил он глазами и, как показалось, ожесточенно перекинул все костяшки в конец, потом неторопливо стал перебрасывать в отдельности.
       «Ведь мир, — жаловался Мопассан Флоберу, — это пустыня, где даже не поговоришь, так как говорить не с кем». Наверное, он имел в виду совсем другую пустыню и других людей.
       

       Ереван—Дамаск—Алеппо
       Редакция выражает искреннюю признательность Чрезвычайному и Полномочному послу Армении в Сирийской Арабской Республике Левону Саркисяну за большую помощь в организации этого материала.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera