Сюжеты

МЕЛОДИЯ «ПОБЕДЫ», ИЛИ ДЕМОНСТРАЦИЯ ПРОТЕСТА ГЛУХОНЕМЫХ

Этот материал вышел в № 59 от 15 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Отрывок из документальной повести «Дикое поле» Коротко об авторе: Ефим Бершин — поэт и прозаик. Он из того поколения нынешних 40—50-летних, которого в годы брежневского застоя крайне дозированно и неохотно допускали до печатных станков, а...


Отрывок из документальной повести «Дикое поле»
       


       Коротко об авторе:

       Ефим Бершин — поэт и прозаик. Он из того поколения нынешних 40—50-летних, которого в годы брежневского застоя крайне дозированно и неохотно допускали до печатных станков, а в «свободной России» просто потеряли из виду. Даже после того, как прошел шок сначала от шоковой терапии, а потом от дефолта, следить за творчеством не самых «раскрученных» писателей по-прежнему трудно — литературные журналы и книги перестали быть общедоступными.
       Ефим уже много лет живет в Москве, но Молдавия, Приднестровье — его родные места...
       
       Коротко о книге:
       «Мелодия «победы» — отрывок из художественно-документальной повести «Дикое поле», повести о зарождении и развитии конфликта между Приднестровьем и Молдавией, закончившегося кровавой войной 1992 года. Сама книга выйдет нынешней осенью в издательстве «Текст» с предисловием Григория Померанца.
       Ефим Бершин — свидетель этой войны, на которой работал в качестве корреспондента «Литературной газеты».
       
       — Все равно я ничего не понимаю! — всплеснул руками Мартин. — Мы здесь думали, что после распада империи и установления демократии у вас все изменится к лучшему, людям станет легче дышать. То, что ты рассказываешь, перечеркивает все наши представления.
       — Понимаешь, нам раньше действительно не давали дышать. Потом разрешили, но было уже поздно: воздух исчез.
       — Как это исчез?
       — А так. Его выпустили. Видел, как выпускают воздух из футбольного мяча? Так и у нас произошло. Дышать разрешили, но дышать стало нечем.
       — Но куда же он все-таки делся? — допытывался Мартин.
       — А черт его знает. Выпустили, и все. Может, продали. Как балет или хоккеистов.
       ...Я вдруг почувствовал, что нечем дышать. И не потому, что в этом парижском кафе, где мы с Мартином встретились через год с небольшим после окончания приднестровской войны, было очень уж душно. Дело было в чем-то другом. Стеклянная терраса, за которой мы сидели, со стороны, наверное, напоминала аквариум. И мы были в нем двумя говорящими рыбами. Вечно влюбленные французы, в обнимку проходя мимо, то и дело останавливались и с любопытством поглядывали в нашу сторону.
       — Но есть же какие-то законы! — пытался найти для нас выход Мартин.
       — Нет таких законов. Единственный закон, который нам нужен, — это закон о защите законов ветра. Понимаешь, мы всегда жили по законам ветра. В какую сторону подует — так и живем. А как только ветер выпускают, мы начинаем задыхаться, и жизнь уходит.
       Вдруг я просто физически почувствовал острое беспокойство и даже страх. Несколько секунд потребовалось, чтобы сообразить, что опасность исходит от мелодии «а-ля шансон», которую завела за своей стойкой мадам. Ничего страшного в ней вроде бы не было. Но во мне уже срабатывал приобретенный за последние годы инстинкт — захотелось плюхнуться животом на пол.
       Мы вышли на набережную. По Сене медленно ползла куча огней. Будто плавучий взрыв с музыкой. Теплоход был такой широкий, что едва умещался в гранитных берегах. На носу его торчали несколько мощных прожекторов, которые буквально затапливали своим светом набережную. На мгновение меня ослепило. Я закрыл глаза руками и вдруг вспомнил… Я вспомнил, где слышал эту мелодию.
       
       Когда взорвался первый снаряд, предварительно разодрав воздух диким разбойничьим свистом, я успел сообразить, что он угодил в здание напротив — в гостиницу «Днестровский сад». Краем глаза успел заметить, что от автомобильной стоянки у горсовета, где я поджидал водителя, в сторону близлежащих кустов побежали люди. В этот момент раздался еще один свист, а за ним — глухой грохот.
       Снаряд разорвался с противоположной стороны горсовета. Пробежав несколько метров, я с размаху плюхнулся на асфальт возле раскрытой настежь дверцы «Жигулей» и закрыл голову руками. Страшный взрыв потряс воздух где-то совсем рядом. После некоторой паузы все стало сливаться в едином грохоте разрывов. Понять, кто стреляет и откуда, было невозможно. Мины, «Рапиры», «Алазань» — все взрывалось, объединялось в нечеловеческой какофонии, расслаивающейся где-то совсем недалеко, над головой.
       И в тот момент, когда, казалось, кроме разрывов, никаких иных звуков в природе больше не существует, вдруг возникла мелодия. Она звучала где-то прямо над головой — размеренная, лиричная, щемящая. Иногда она как бы истончалась и таяла в грохоте, но потом снова возвращалась, спокойно собирая осколки расстрелянного мира и возвращая ему видимость гармонии.
       Когда обстрел прекратился, я осторожно, не отрываясь от земли, повернул голову. Стало вдруг так тихо, что даже виски заломило. Но мелодия продолжала звучать. Справа зашевелились кусты. Значит, кто-то еще живой. Привстав и оглянувшись, я понял, в чем дело. Шофер «Жигулей» бросил машину с включенным приемником, а сам побежал спасаться. Видимо, перед самым обстрелом он с этим приемником возился, потому что он болтался на нескольких проводах, едва не доставая сиденья. И мелодия раскачивалась в такт разрывам.
       — Так в кафе была та самая музыка? — спросил потрясенный Мартин. — И чего же они хотели?
       — Победы.
       
       «Цивилизованное человечество» выдвинуло чудовищную формулу победы: «Победа — это уничтожение». Уничтожение врага. Любой ценой. Уничтожались целые классы, партии, нации и даже государства.
       Но никому до конца ничего уничтожить не удалось. Несмотря на то, что в сталинском СССР работала гигантская общественно-политическая система уничтожения с целым комплексом исполнительных механизмов, с политической субкультурой, обеспечивавшей ее существование, исторический результат — ноль. Победить человека силой невозможно. Можно только убить. Одного, сотню, миллион. Но это не будет победой. Тем не менее после распада Советского Союза новообразованные государства почти в том же виде сохранили основные элементы тоталитарного строя и политическую культуру тоталитаризма. Только во многих из них, как, например, в Молдавии, на смену коммунистической идеологии пришла идеология национальная, и тоталитаризм приобрел явные черты нацизма.
       
       — Но ведь чем-то их действия были оправданны? — спросил Мартин.
       — А как же! Они пытались удержаться на плацдарме. А для этого нужно было накрыть огнем не только район обороны, но и сам город. Нужно было убить как можно больше, чтобы им не помешали. И они в этот день своего добились и праздновали победу.
       — А что было на другой день?
       — На другой день по их плацдарму выпустили полторы тысячи мин и заставили молить о пощаде. Можешь не сомневаться: жертв было не меньше. Это и называется победой. Только очень скоро победившие начинают понимать, что никакой победы нет. Что именно они и потерпели поражение. А если победа и есть, то далеко не полная. Ведь у убитых остались дети, сторонники, единоверцы. Их тоже надо убить. Хотя и это не будет победой. Надо уничтожить все, что напоминает о враге, — книги, памятники, города, языки. А потом обнаруживается, что ты сам — враг своего врага — сам себе о своем враге и напоминаешь. Оказывается, вы были единым целым. И уже ничего не остается — ни сил, ни желаний, ни цели. И ты уже не помнишь, зачем убивал. Потому что мертвые не помнят. Слепые — не видят. Оглохшие от разрывов — не слышат.
       Прожектора теплохода высветили на набережной странную демонстрацию: люди переговаривались при помощи мимики и жестов, как в пантомиме. Это была демонстрация протеста глухонемых. Они несли над головами здоровенный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Мы такие, как все!».
       
       ...В голове все-таки звенело. Пошатываясь, я шагнул к «жигуленку» и рванул на себя приемник. Мелодия исчезла. И как только она исчезла, на меня обрушилась страшная, зловещая тишина. Я осторожно прокрался вдоль стены горсовета и заглянул за угол. И увидел у крыльца огромную воронку, в которую откуда-то сверху стекал тоненький красный ручеек. В этот момент что-то влажное коснулось моего затылка. Я поднял голову.
       Это была огромная, еще не заснувшая рыба с торчащим сквозь нити авоськи плавником. Она смотрела на меня мутным взглядом, словно приглашала заснуть вместе с ней. Авоська была зажата в крепкой мужицкой руке, которая неуклюже свешивалась с дерева. Тела не было. Была только рука.
       Я обвел взглядом растущие рядом деревья и кусты. Все они были увешаны остатками человеческих тел. Женская грудь сочилась кровью. Остроконечная туфелька запуталась в чьей-то седой шевелюре. Там же, на одной из веток, висела раскрытая дамская сумочка с немудреной косметикой.
       Пронзительный бабий вопль заставил меня сдвинуться с места. И я просто пошел вперед, сопровождаемый этим криком и засыпающим рыбьим взглядом.
       
       Шестого июля 1992 года в здании Дубоссарского горсовета собрались на совещание руководители городских предприятий. Настроение было приподнятое, потому что накануне было заключено соглашение об очередном прекращении огня.
       Опять поверили. И стали обсуждать вопросы восстановления городской экономики и коммунального хозяйства. Обсудили. Двинулись к выходу. Когда всей группой вышли на крыльцо, в него угодил снаряд. Мертвых руководителей по частям разметало по земле, по деревьям и кустарникам. Восемь человек. Или всего восемь. У войны своя арифметика.
       
       Неожиданно грянул гром, и я вздрогнул.
       — Что, похоже на взрыв? — понимающе спросил Мартин.
       Я не ответил. Только поежился. Хотя долго еще шарахался от неожиданных звуков.
       В очередной раз возвращаясь из Приднестровья через Одессу, мы с приятелем забрели на пляж десятой станции Большого Фонтана. На пляже было тихо и малолюдно. Мы мило беседовали. Вдруг раздалась автоматная очередь, и мы дружно рухнули на песок. Потом смущенно поднялись. Оказалось, прежде чем сделать очередное объявление, спасатели постукивали в микрофон пляжного громкоговорителя, проверяя таким образом его исправность. А наутро я проснулся от артиллерийской канонады и вжался в пол. Это за окном выбивали ковры...
       
       Грянул гром, и демонстрация глухонемых стала разбегаться. Влюбленные заскакивали в светящиеся двери кафе, спасаясь от первых капель. Торговки каштанами спешно накрывали свои лотки. Я вдруг сообразил, что сжимаю в руке странный предмет: глянул — зубочистка. Повертев ее, понял, что зубочистка — с сюрпризом. К ней был приделан крохотный купол, и она раскрывалась, как зонтик. Мартин засмеялся. Оказывается, и он утащил из кафе такую же.
       Мы спустились к воде. Здесь, где не светились витрины, было по-настоящему темно. Гроза уже уверенно смешала все звуки и погрузила Сену во тьму. В раскатах грома все отчетливее слышалась канонада. А из мрака выплывали картины недавних трагедий и всех немыслимых катастроф, которые еще только поджидали за ближайшими поворотами. И надо было спасаться. И мы, весело смеясь, раскрыли над головами свои зубочистки. И так стояли.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera