Сюжеты

СТАРИК БЕЗ МОРЯ, ИЛИ ЮНЦЫ И ДЕДЫ

Этот материал вышел в № 60 от 19 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Он не читал Хемингуэя, но это не беда. Хуже, что Хемингуэя не читали скинхеды Палычу в отличие от хемингуэевского старика никогда не приходилось воевать с акулами. Он ловит карасиков в городском пруду. Но если бы их поставить рядом:...


Он не читал Хемингуэя, но это не беда. Хуже, что Хемингуэя не читали скинхеды
       

    
       Палычу в отличие от хемингуэевского старика никогда не приходилось воевать с акулами. Он ловит карасиков в городском пруду. Но если бы их поставить рядом: старика из всем известной повести в момент, когда его лодка с остовом огромной рыбины наконец пристала к берегу, и 87-летнего Палыча, когда он теперь карабкается по небольшой горке, — неизвестно, кто из них более изувечен и обессилен…
       
       Стою у станции метро «Речной вокзал», жду человека. Так постоишь пару минут — все в голове перемешается: запахи, звуки, кони, люди. Душераздирающе громко поют немолодые, но крепкие, cпортивного вида мужчины в пятнистой одежде. Это какой-то сводный хор инвалидов афганской войны — так у них на табличке значится. Песня жалостливая: про маму, которая всегда ждет.
       Оглядываюсь — прямо напротив выхода из метро под навесным зонтом разложилась всяческая обувь, сбоку к ней примыкает табличка: «Изготовление памятников». На плакате образцы — крест, плиты, а рядом — бр-р — натуральная плита с выгравированным анфасом покойницы. Обувайся и беги?
       — Почем враг внутри? — вопрошает буднично-скучный голос. Я оглядываюсь с таким живым любопытством, что продавец книг даже сбивается в ответе:
       — Пять. А нет, пятьдесят три.
       
       К счастью, звонит мой телефон, вытягивает, как будильник из глубины потустороннего. У человека, которого я жду, неожиданные проблемы, и раньше чем через полтора часа ему с ними не справиться. Я ухожу за метро и забредаю в самую глубь парка под названием «Дружба» — очень люблю эти места, этакая северная Венеция. Здесь целых три больших пруда с мостиками над каждым, а на самом дальнем есть кафешка с цирковым названием «Шапито» и разноцветной иллюминацией. Здорово, когда есть повод скоротать здесь время, в районе самой конечной станции самой зеленой ветки метро. Воздух здесь очень чистый, и плавают самые беспечные на свете утки.
       — Так Москва на Соколе кончалась, вот в чем все дело! Какая там зеленая ветка — не было метро. Козочки здесь паслись, росли вишни, яблони, рожь. Захолустье, заборы, деревня Аксиньино — вот как это место называлось, — так Палыч говорил мне здесь в июне. Я с ним тогда и познакомилась: мы шли вот в это самое «Шапито» с разноцветной иллюминацией, шли небольшой компанией, и кто-то из моих друзей тогда воскликнул:
       — Смотрите, старик и море! И даже мальчик рядом с ним, как будто из повести!
       — Старик и пруд! — тут же последовали поправки. — Старик в отсутствии моря!
       Старик, сидевший к нам спиной, и в самом деле казался замечательно, специально сочиненным. Мы смотрели на него с небольшой горки, но даже так вот, издали видно было, как ветер играл с его длинными седыми волосами и как ловко, хотя и с явным трудом, он доставал из воды легкую удочку, а мальчик лет одиннадцати-двенадцати, одетый в темно-синий джинсовый костюм, помогал ему серьезно и молча.
       — Люди, — сказала я тогда своим, — а идите вы в кафешку без меня, дайте с ними пообщаться.
       Люди, посмеиваясь и выдвигая самые разнокалиберные версии, в итоге все же ушли, и я спустилась к рыбакам. И сообщила им в спины тихо и убедительно настолько, насколько могла:
       — Я не буду шуметь, честное слово. Можно тут с вами немножко посидеть?
       Мальчик даже не обернулся, ему это явно не нравилось. Старик подстелил газетку:
       — Садись, милая, отчего же это нельзя. Отдыхай.
       И мы молчали, пока не вытянулась мелкая и пузатая рыбка.
       — Как эта рыба называется и что вы с ней делаете?
       — Карасики, иногда окуни, — резко бросил мне мальчик. И дальше телеграфным стилем: — Жарим. Ужинаем. Кто-то ловит для кошек. Кто-то для интереса. Вот. Все.
       — Сколько там часов натикало? — спросил старик. — Что-то колет у меня левый бок, подустал, видно.
       — Палыч, хочешь чаю? — сразу заботливо спросил мальчик, и я подивилась этой его взрослой тревоге и заботливости, а еще больше сходству с образом мальчика хемингуэевского, все время старавшегося напоить старика кофе.
       — Давай, Жека, похлопочи: видишь, гостья у нас, — согласился старик, и мальчик полез в какой-то очень древний, штопаный рюкзак и достал не менее древний термос и кружки, похожие на железные. Нет, в самом деле, понимаете, не одноразовую посуду он достал, а кружки такие, основательные, похожие на железные, хотя, может быть, удивление мое тут чисто дилетантское — все-таки не походный я человек и с рыбаками прежде практически никогда не общалась, многого, наверное, что может быть в порядке вещей, не знаю.
       Но порядок вещей вот такой: мальчик, несуетливо и скупо заботящийся о старике, нормальный человеческий порядок вещей радовал и поражал меня так, будто я повстречала живого мамонта.
       — Внук ваш? — спросила я у старика.
       — Я соседский, — влез в ответ без приглашения Жека. — Он мне — Палыч.
       — Во как, — засиял старик, — Палыч — и все тут!
       — Ну да, все, — согласился мальчик. — А чего бы я знал без него? Рыбу вот научил ловить на манку с ватой. Иногда аж килограммовые карасики попадаются.
       То есть вообще-то дело было тут не в словах. Просто какой-то свет здесь был не резкий, но яркий и теплый, какой-то другой свет. Я даже дала в тот момент воображаемому компьютеру команду «файл», как будто все это был уже набранный текст, и, когда файл открылся, вызвала строчку: «Сохранить как...» Сохранить как что?
       Можно было бы сохранить как первую половину прошлого века.
       — Здесь вот, — рассказывал старик, — брали грунт для кирпича в 30-х годах, и не пруды это все были, а лужицы. Там вон деревня была Никольская, мы к ним за молоком ездили. Никто тогда молока не разбавлял, все было натуральное — вот какая у нас закваска; может, потому еще и крепок, хотя годов мне 87 и в войну ушел на фронт, как все мужчины. А жена тогда шила, как все женщины, оранжевые абажуры да рукавицы, ребенок был мал, садов да ясель не было, вот и сидела с ним. Надомницей, как могла, работала.
       — Что такое абажур, Палыч? — спросил мальчик.
       И пока старик объяснял, не меняя интонации: плавно, спокойно и уважительно, —мне казалось, что над прудами навис огромный и уютный абажур. Мы пили чай из кружек.
       
       От пивных животов и душераздирающего пения инвалидов непонятной и бездарной войны, от таких же книг и такой же еды, от «замогильной» обуви ноги теперь уносили меня к ним. Я еще и сама в тот момент не осознавала, что€ меня так тянет идти быстрее — времени полно, моя встреча отложена на целых полтора часа.
       Это я теперь понимаю, что тянуло к людям «натуральным и неразбавленным», как молоко в когда-то бывшей-жившей деревне Никольской. А в тот момент мне просто очень хотелось, чтобы они были.
       Они и были на том же месте, как в начале лета, но только с ними было что-то не так. Я видела пока только их спины, но ... абажура не было! Что-то было разорвано вокруг них или в них — не так они сидели, как в прошлый раз, а как-то краешком, что ли, ссутулясь.
       — Вашу рыбину акулы съели? — попыталась я пошутить. Реакция на меня оказалась совершенно обратной той, первой.
       — Здра-асьте, — обрадованно воскликнул Жека и подстелил газетку; старик же, не поворачивая головы, едва кивнул. Он повернулся только минут через пять, не раньше:
       — Нашу рыбину акулы съели. Да...
       Я не могу вам описать его лица. В прошлый раз оно было испещрено морщинами. Теперь почти не было видно даже морщин. Я поначалу решила, что старик где-то упал и разбился. Потом поняла, что так разбиться просто нельзя, так можно только избить. Старика!
       Оба молчали. Я почему-то стала им рассказывать о том, почему подошла в первый раз; про то, что они мне тогда показались похожими на героев повести Хемингуэя.
       — Не читал, — сказал старик.
       — Я тоже, — эхом отозвался Жека.
       И я им стала ее рассказывать так, как помнила, очень приблизительно и сокращенно. Они под нее успели выловить трех маленьких рыбок, и я не знала — интересно им или нет, потому что они все время занимались своим делом молча и деловито. Я наконец сказала им, что все, что вот так эта повесть и закончилась, и только тогда мальчик вздохнул.
       — Жалко, — сказал он. — Вот бы, Палыч, нам с тобой на лодке да в такое море! Я бы взял у Дрона газовый пистолет. Мы всех акул бы распугали, а рыбину бы целой довезли, я бы... — он еще хотел что-то добавить, но, подбирая слова, оглянулся и как будто вошел в поворот с внезапным гололедом. Его как-то стало заносить — он вроде не делал никаких шагов, а как будто проскользил, все, что было в руках, побросав, — и через мгновение оказался за спиной старика и спиной к нему.
       Он стоял лицом к бульварчику, по которому обычно прогуливаются люди, и я, конечно, тоже повернулась. На небольшом расстоянии сверху (пруды внизу) какой-то странной колонной (как утки) шли 15—20 здоровенных и бритоголовых существ. Они прошагали, ощупывая все и всех санитарно-милицейскими взглядами: «Вот теперь нам недосуг, но мы все фиксируем».
       — Уроды, высшая раса, — сказал Жека, сжимая кулаки. Старик не оглядывался, но у него задрожали руки,
       — Они — раса, — сказал он совсем уж глухим голосом, — а мы с тобой русские люди, Жека. Во как...
       — Я тогда только на минутку отошел, — сказал мальчик, обращаясь ко мне, — мы уже уходили отсюда, и я вон туда побежал, ну... в кабинку туалета. А Палыч на скамейку сел и сразу задремал. Сразу. А он когда заснет, так голова у него свешивается, как у пьяного...
       — Или бомжа какого, — вставил старик, — они ж имеют у нас право решать, кому жить, а кому не надо...
       — Они на бомжах и пьяных, тех, которые подставляются, спят где-нибудь не дома, — они на них удары отрабатывают, мне Дрон рассказывал, — сказал мальчик. — Если бы у меня был бы тогда пистолет! Я вышел тогда из кабинки, иду себе тихо... Не толпа его била, а только один. Я стал кричать, как увидел, бежал к ним и кричал... И скин этот ушел и без пистолета...
       
       К вечеру у метро обстановка резко меняется. На месте книг и обуви — всякий коробочный хлам, нет могильной плиты, и только выносливые инвалиды-афганцы поют еще пронзительнее, чем прежде. А еще появилась милиция, и у одного из этих людей в форме очень добрый взгляд. Я даже начинаю наивно полагать, что ему можно рассказать про то, что случилось в парке под названием «Дружба», и это не будет бессмысленным.
       Но через минуту понимаю, что добрый его взгляд конкретен, имеет адрес, и прослеживаю за этим взглядом. Милиционер любуется свежебритоголовыми — это не такие рослые ребята, как те, что прошли по парку. И смотрят они по сторонам пока еще не санитарно — скорее с какой-то победоносной глумливостью...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera