Сюжеты

«НЕ УТЕШАЙТЕСЬ НЕПРАВОТОЮ ВРЕМЕНИ»

Этот материал вышел в № 60 от 19 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Что есть счастье?.. Да-да, каникулярная расслабленность — даже если твой отдых включает ежедневные шесть—восемь часов за рабочим столом — подталкивает к сентиментальности. Вот и задаюсь этим безответно-банальным вопросом в легендарной...


       
       Что есть счастье?.. Да-да, каникулярная расслабленность — даже если твой отдых включает ежедневные шесть—восемь часов за рабочим столом — подталкивает к сентиментальности. Вот и задаюсь этим безответно-банальным вопросом в легендарной Малеевке, по недоразумению сохраняющей пышное звание Дома творчества.
       Итак, что же оно? Миг? Итог? Мой ответ: счастье — то, что было. Чего, стало быть, у нас уже никто и ничто не способны отнять. И если так, мое счастье — как раз Малеевка, где завязалось столько дружб, пусть прерванных естественным или противоестественным образом. Где было весело в самые тусклые годы.
       Вспоминаю — да мало ли что! Вот со страхом гляжу, как — после вместе распитых нескольких бутылок сухого — тяжело взгромождается на велосипед и, переваливаясь, отъезжает Юра Давыдов, черт-те откуда, километров за десять приехавший меня навестить. Вот на этом крыльце встречаю Булата Окуджаву, нежданно заявившегося на мое сорокалетие. Вот хохочем, сгрудившись вокруг гениального остроумца Вадика Бахнова. Хожу по аллейке со Славой Кондратьевым, не подозревая, что совсем скоро он выстрелом оборвет свою жизнь. Или — Саша Галич и Толя Аграновский (кто не знает — не только блистательный журналист, но сочинитель и исполнитель дивных романсов на слова Пастернака, Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама) ревниво пережидают, пока один из них не отпоет свое, чтобы перехватить гитару. А то здесь, возле пруда, сидим с тем же Галичем, и вдруг от шоссе идет, направляясь к нам — собственно, к моему другу Саше, сам Николай Робертович Эрдман…
       Стоп. Аккурат на этом самом месте останавливается дорогущая иномарка, из которой вываливается субъект с голым брюхом, нависшим над мятыми трусами, со спиной сплошь в лагерных богатых наколках: прибыл с братками провести, так сказать, уикенд в тутошних VIP-коттеджах, где постой обходится в запредельную для меня сумму. Потягивается: «Жрачка есть. Всех баб здешних… тра-та-та… Отдохне-ом!». И допоздна — уголовная матерщина над непременным шашлычным дымом…
       Хотя — чего это я отвлекся? Как будто такое не повсеместно.
       Продолжаю вспоминать — чем смешнее, тем лучше. Как Ангелина Галич, она же — Нюша, она же — Фанера Милосская, увидала: некто из чужаков посреди того же малеевского водоема, презрев табличку с запретительной дикой надписью: «Пруд зарыблен», закинул с лодки не удочку даже, а сеть. И на требование убираться ответствует, полагая вопрос исчерпанным: «Я — композитор Т.!».
       «Вы не композитор, а говно!» — парирует находчивая Нюша, порождая жуткий скандал: оскорбленный бежит в дирекцию и требует восстановления иерархической справедливости: «Я — композитор Т., а меня тут у вас назвали говном!»…
       И здесь моя каникулярная, элегически размягченная мысль делает неожиданный зигзаг — хочет войти в положение композитора. В самом деле! Ты — народный артист и лауреат, ты автор песни «Ленин всегда с тобой», а тебя бестрепетно сравнивают с … С этим самым. Как жить?
       Почти не шутя: какой это урок теперь уже нам, выжившим, кому переменившаяся реальность каждодневно и убедительно — чтоб не ходить далеко, даже явлением бандюгана из иномарки, сменившего вчерашнюю номенклатуру, — напоминает: мы… Да, именно это самое.
       Вообще-то действительно не до шуток. Какие шутки, если не только Евгений Евтушенко потрясенно осознает перемену декораций: «И вдруг я оказался в прошлом со всей эпохою своей. Я молодым шакалам брошен, как черносотенцам еврей», но, вспоминаю опять, и Окуджава с поразившей меня горячностью, даже горячечностью говорил, как он, вроде бы смолоду привыкший к битью, оскорблен хамством новейшей литературной шпаны, ущемленной собственной бесплодностью. Что говорить, в своем возмущении правы оба, но есть ли надежда вразумить шакалью породу?
       Времена по-разному испытывают нас на излом. «Не утешайтесь неправотою времени, — писал в 52-м, сталинском году Шаламову Пастернак. — Его нравственная неправота не делает еще Вас правым, его бесчеловечности недостаточно, чтобы, не соглашась с ним, тем уже и быть человеком». Вот, значит, как. В эпоху, страшную для культуры, может, не меньше, чем нынешняя, но по-другому, сама бесчеловечность ее — соблазнительно и оттого опасно, считал Пастернак, — может внушить человеку убежденность в своей исключительной правоте.
       Нет ли опасности соблазна и сегодня, когда так наглядно хамство справляет свою победу, махнуть рукой на мир, на людей, утешаясь сознанием своей непонятости, то бишь — избранности? Уйти от того, чем извечно была сильна российская наша словесность, — от сознания своей предназначенности для людей? Каковы б они ни были. Несмотря ни на что. Вопреки всему…
       Не знаю ответа. Пользуюсь ограниченностью своей газетной колонки, дабы оборвать разговор на полуслове.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera