Сюжеты

ПЕСНИ К НЕМОМУ ФИЛЬМУ

Этот материал вышел в № 60 от 19 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Марина ТАРАСОВА * * * Где остается от судьбы когтистый шрифт, где ставят на попа гробы в убогий коммунальный лифт, где на стене опивки снов; скупой орнамент поздних слов, чтобы никто уже не смог найти ни завтра, ни теперь, меня врезали,...


Марина ТАРАСОВА
       

  
       * * *
       Где остается от судьбы
       когтистый шрифт,
       где ставят на попа гробы
       в убогий коммунальный лифт,
       где на стене опивки снов;
       скупой орнамент поздних слов,
       чтобы никто уже не смог
       найти ни завтра, ни теперь,
       меня врезали, как замок,
       в косяк, в костяк, в чужую дверь…
       Повисший в воздухе этаж.
       Ночного тополя мираж.
       
       
       Евгению Блажеевскому
       Тургенев написал: «…люби
       воспоминанья…»,
       надев узду на резвые века.
       Не разглядишь в седых руинах
       зданья
       и фараона в мумии цветка.
       
       Но так запах февральский снег
       сиренью,
       что захотелось вдруг перечитать,
       что написал чувствительный
       Тургенев…
       Проехать все, в который раз, опять —
       
       Тургеневскую, Рижскую и дале
       почти четыре станции ночных,
       очнувшись в Свиблове в такой
       печали,
       которой много даже на троих.
       
       А там, вверху, крутым абзацем
       в прозе,
       как на поляне выжженной пенек,
       стоит во тьме, как пьяный
       на морозе,
       прибитый снегом, розовый ларек.
       
       В окне бутылка «самой чистой
       в мире»
       одной ценой могла б свести с ума;
       не водка — Гретхен — кто сумеет
       стырить,
       могучий кайф получит задарма…
       
       В слепой космической стихии
       пьянства
       есть сокровенный русский
       мазохизм.
       В ней вспыхнет Вече, оживет
       дворянство,
       потонет Рим, воскреснет
       монархизм.
       
       На дне стакана вздрогнет
       мирозданье,
       когда взойдет стрелецкая заря…
       Воистину, люби воспоминанья, —
       степенный классик написал не зря.
       
       
       Над могилой Анны Ахматовой
       Выпью влагу лесного напитка
       перед строгим черненым крестом,
       вспомню кружево черной накидки,
       отпеванье в Николе Морском.
       
       Колыхается озеро Щучье,
       изумрудов тяжелая нить,
       награждая мгновенным и жгучим,
       роковым наслаждением — жить.
       
   
       Закон достаточного основания
       Ударим гением по злодейству!
       Золотарь въезжает на бочке,
       как граф Калиостро.
       Всемогущее Нечто в бесконечном
       движенье.
       Шопен похож на форель, наряженную в сюртук и бант.
       Шопенгауэр изобрел пессимизм:
       «Воля есть Лета, освеженная
       смертью».
       Могучий немецкий лес. Сосна
       просвечена солнцем,
       муравей сидит на игле.
       Редко мороз снимает с деревьев
       скальп.
       
       Винница не Венеция.
       Качество напитка определяет
       похмелье.
       И пока воюют в Чеченских Альпах,
       над ущельями, где сражался поручик,
       летят птеродактили —
       эти вечные странники.
       
       * * *
       Начинается Время Большого
       Стиля.
       Мужчины — высокие,
       авансы — большие.
       Мягкий рейтинг будет не в моде.
       Многое будет приниматься на веру:
       «Презумпция первой ночи».
       «Лженевинность карается по закону».
       Приближается Время Большого
       Стиля.
       Некрасов переплывает Волгу брассом,
       трактористов потянет
       на бенедиктин,
       будут в моде: костюмы-тройки,
       голос Обуховой, улыбка Орловой,
       боевые
       слоны, «Клуб Орлеанских дев».
       Джентльмены перестанут делать
       дамам дефолт.
       Уберут двусмысленности и намеки —
       Голубой щенок покраснеет в своем
       Голубом вагоне.
       Браки будут тянуться невыносимо
       долго
       и кончаться смертью.
       Но это будет достойный конец.
       
       * * *
       Умирала бабка Ефросинья,
       а вокруг избы бродили свиньи,
       вынимали морды из осота —
       как у Босха. Лета позолота
       вся разбухла от недоброй влаги:
       семь недель в глухом, смурном
       овраге
       шевелился дождь как шерсть души.
       По домам сидели алкаши,
       и росли, забившись под коряги,
       звероящерки, чтоб в теплом иле
       подогреть бунтующую слизь, —
       не заснуть стеклянным сном
       рептилий,
       а вгрызаться в печень, в горло,
       в жизнь
       на лугу зеленом, в дымке синей,
       где гуляла девкой Ефросинья.
       
       * * *
       Проснулась, как всегда, в аду.
       Сосед, дебил, жег сигаретой кошку,
       и задымилось время на ходу,
       и в циферблат валило, как в окошко.
       
       А там сгорали юноши в Чечне,
       и голос врал, что их совсем немного,
       и снежный столб взметнулся на окне,
       и озарилась пламенем дорога.
       
       И кто еще свою достанет цель,
       и кто еще погубит и убьет?
       И непонятно, кончилась метель
       или на небе ангелов учет?
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera