Сюжеты

СПЛАВ ПОЭЗИИ И КАРИКАТУРЫ

Этот материал вышел в № 60 от 19 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Мастерство — это страсть к подробностям «Новая газета» уже рассказала читателям о замысле режиссера Андрея Хржановского: «экранизировать» рисунки и прозу Иосифа Бродского. И вот — первый показ «эскиза» будущего фильма... Тридцать лет...


Мастерство — это страсть к подробностям
       
       «Новая газета» уже рассказала читателям о замысле режиссера Андрея Хржановского: «экранизировать» рисунки и прозу Иосифа Бродского. И вот — первый показ «эскиза» будущего фильма... Тридцать лет назад, летом 1972 года, Иосиф Бродский в последний раз оглянулся на свой ленинградский дом на углу Литейного и Пестеля, в котором прожил 17 лет, сел в такси и покинул СССР. Оглянись — и увидишь наверно:
       В переулке такси тарахтят,
       За церковной оградой деревья
       Над ребенком больным шелестят…
       
       Летом 2002 года в Музее-квартире Мейерхольда состоялся не совсем обычный вечер. Режиссер Андрей Хржановский, затеявший полнометражный фильм по мотивам произведений Бродского, его биографии, в узком кругу демонстрировал «эскиз» будущего фильма — наброски, неожиданно оформившиеся в целое кино. Заметим, демонстрация эскизов — в традиции русской культуры не только прошлых столетий, но и современной режиссуры. Вот ведь знаменитую норштейновскую «Шинель», несмотря на ее незавершенность, давно уже разбирают по кадрам студенты.
       Если говорить о событийном ряде картины, то можно сказать, что его попросту нет. Или, напротив, увидеть, что фильм перенасыщен микрособытиями, роящимися вокруг тихой трагедии — прощания Поэта с домом. Ведь, по Бродскому, трагедия — событие биографическое.
       «Сколько раз я вернусь — словно дом запираю, сколько дам я за грусть от кирпичной трубы и собачьего лая». Воздух фильма соткан из стихов, рисунков, фотографий.
       Хржановский предпринял попытку не реставрации, нет — художественной ретроспекции событий. Но как восстановить распавшуюся связь времен, рассыпавшуюся жизнь, истлевшую в трухе нетвердой памяти, противоречащих друг другу мемуарных свидетельств?
       Тут историком, документалистом быть недостаточно. Скорее пригодится ворожба, секрет особого алхимического состава, который выпьет целлулоид и пропечатает на экране то, что когда-то случилось или вообразилось, а потом вспоминалось или снилось. Словно заветная пленка, потерянная семейством Бродских, та самая, из любительского аппарата, привезенного из Китая, нашлась. И оттого изображение чуть подернуто слезой ностальгии.
       С помощью игровых съемок, анимации, компьютерной графики — фотографии на глазах одушевляются, собираются в мистификацию тех самых утраченных временем фрагментов канувшей в Лету жизни. Вот сейчас он выйдет, обнимет отца. Вокруг такси, какие-то серые люди… Теперь вот присел в аэропорту. На дорожку. По связи объявляют рейс. Рядом старенькая пишущая машинка…
       «Значит, нет для зимы возвращенья».
       Про Хржановского любят говорить: «Он сочетает анимацию, документальную съемку, графику». А он «не сочетает», он мыслит странным, редчайшим для нынешнего дня «сквозным образом» — вне рамок конкретного искусства, определенного скучными теоретиками.
       Так в бурные эклектичные 20-е существовали художники, экспериментировавшие с формой, временем, пространством. ФЭКСы, Мейерхольд, театральный Эйзенштейн, Марджанов, Евреинов позволяли себе непозволительную, шокирующую современников фантазию. И Андрей Юрьевич Хржановский, их последователь, впитавший эти веяния, подобно осколку славного ареопага, влетел незнамо как в наш просчитанный цифрой, компьютеризированный век со своими старинными манерами, несокрушимой романтикой и неустанным поиском формы.
       Хотя, открытый всему новому, он и к компьютеру отнеся весьма благосклонно. И многие рисунки Бродского (кстати сказать, прекрасного рисовальщика) одушевляются с помощью железа. «Живые» рисунки прорастают сквозь фотографии, игровую и документальную съемку.
       В общем, Хржановский снимает кино так, будто с помощью камеры пишет стихи об изгнанном из дома Поэте. В этом самостоятельном художественном полете участвуют и личные воспоминания. Бродский и Хржановский — современники. По странному совпадению отрочество и юность провели в «полутора комнатах» коммуналок. В загашнике общих воспоминаний — время, друзья, впечатления. Опального Хржановского тоже «ссылали» — в морской флот и, к счастью, на время. Бродского изгоняли навсегда. Поэтому режиссер в своей картине в равной степени интерпретирует как судьбу Поэта, так и собственную судьбу, переживания, сомнения, впечатления юности (в том числе и от поэзии Бродского).
       В этом угаданном перекрестье Поэзии и Судьбы, точнее, судеб представителей поколения — нерв картины.
       
       Значит, нету разлук.
       Существует громадная встреча.
       Значит, кто-то нас вдруг
       В темноте обнимает за плечи.
       
       Первоначальное имя «Полторы комнаты и окрестности», связанное с названием автобиографической прозы Бродского, трансформировалось в шутливое «Полтора кота». Именно так именовала Ахматова чересчур шумного соседского кота, заметив, что он удивительно похож на Бродского.
       Кот — главный герой фильма. Периодически он превращается в плоскую марионетку и беззастенчиво гуляет по пространству картины. (Когда художник Сергей Бархин рисовал артиста Льва для фильма Хржановского «Лев с седой бородой», он перед собой видел любимую таксу, но с выражением и мимикой самого режиссера.)
       Режиссер воплощает в жизнь любимую формулу: «мультипликация — сплав поэзии и карикатуры».
       Однажды сам Бродский понял, что он и есть Кот. И все их семейство — из породы кошачьих. Так он и любил себя представлять на бумаге. Даже в мимолетных автопортретах поэт за пишущей машинкой неуловимо похож на застывшего в раздумье кота. Коты-моряки расползлись по мачтам воздушного корабля. На берегу их провожает тоже Кот, задумчиво взирающий на воду.
       «Жил-был мальчик, и был Город с огромной серой рекой». Река — «серебряная амальгама», образ истекающего в никуда времени. В воображении мальчика серая река преисполнена особой значительности. Мальчик топит ложку в ненавистной манной каше. Смотрит на живой, подпрыгивающий портфель. В портфеле, по всей вероятности, кот. Будешь тут «чересчур шумным». Мальчик бредет промозглым зимним утром к середине реки — «это наша зима все не может обратно вернуться».
       Моряки танцуют на набережной с девушками (здесь воплотилась подмеченная поэтом иррациональная любовь горожан к морским шинелям). Не моряки это вовсе, а коты. Сейчас дотанцуют и полезут на свои любимые мачты.
       Так перетекают одна в другую пластические композиции, плывет, подобно реке, не скованное правилами, уложениями странное повествование о Прощании и Прощении.
       
       Да не будет дано
       умереть мне вдали от тебя,
       в голубиных горах,
       кривоногому мальчику вторя.
       
       Оживают фотографии, сделанные в тот самый горький солнечный день 4 июня. Вот и фото с отцом (каждый год в день рождения сына он снимал будущего поэта на балконе. Это заменяло обычные «замеры роста»).
       Поэта и Режиссера роднят и страсть к подробностям, монотонному музыкальному перечислению предметов, в которых бьется пульс прошлой жизни. На стене — мамино кимоно и отцовский китель. Фото Вождя. Громоздкий, мерцающий бездонным чревом Буфет («И лишь один буфет казался мне тогда одушевленным»). Дом, не переставший быть родиной. Имя родины: Литейный, дом 24, квартира 28. «И если призрак здесь когда-то жил, то он покинул этот дом. Покинул».
       То же можно сказать и о подробностях в описании впечатлений юности, затерянных «на мосту возле лет безвозвратных». Ну, например, одно из самых ярких отроческих потрясений: Тарзан — супер-герой десталинизации. Неподдельное свободомыслие для поколения началось именно с Тарзана. Все, не задумываясь, бросились ему подражать. Переполненный зрительный зал восторженно внимает крику Тарзана.
       Среди зрителей вальяжно расположился и Кот. Теперь уроки истории изучаются не по книжкам — по кино. Взятие Смольного — по Эйзенштейну. На самом-то деле революционный захват был много скромнее и практически не встретил сопротивления. А теперь и сам картавый Ленин обращается к Мальчику на первой парте: «Ты почему не слушаешь учителя? Я тебе укажу, батенька, верную дорогу». И все это нежно обрамляется волшебным кружением голубых балетных пачек на голубоватом телеэкране. А телефон, как Фирс, забытый хозяином, на незастеленной постели утопает в снегу простыней. Звонит тихонько, безнадежно, но довольно настырно.
       Режиссер любит формулу Мейерхольда «Мастерство — это когда «что» и «как» приходят одновременно». Это счастливое совпадение «что» и «как» уже случалось в одушевленных Хржановским рисунках Пушкина, Юло Соостера, Фредерико Феллини.
       Альфред Шнитке, многолетний соавтор фильмов Хржановского (даже перестав работать в кино, композитор позволил Хржановскому использовать свою музыку в его картинах), заметил о режиссере: «Он умеет точно поставить и тем самым подсказать способ мышления и решения его».
       Гротеск и романтическая возвышенность, условность и тщательный поиск правды, едкая ирония и неизлечимая печаль. Автор смешивает жанровые, эмоциональные регистры, бережно сохраняя интонацию. В ней — концентрированная нежность, редкое качество для современного кинематографа. Не растворенные цинизмом и модным нигилизмом, когда «смеяться стыдно и скушно плакать», краски — печаль и радость.
       И еще — пленительная незаконченность. Даже тревожно за будущее фильма: как-то оно там сложится полнометражное завершенное кино? И как бы убедить автора не лишать жизни это хрупкое незамкнутое кинотворение, одушевленное поэзией и хранящее отсвет трагической судьбы поэта…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera