Сюжеты

ФИНСКОЕ ПЕКЛО

Этот материал вышел в № 61 от 22 Августа 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Финляндия. Август. Безумная жара. Даже вечером не нужно никакой верхней одежды — теплые носки и куртка парятся в чемодане. Еще чуть-чуть — и Финляндия станет жарким курортом, наравне с Турцией. И тогда значение Международного театрального...


       


       Финляндия. Август. Безумная жара. Даже вечером не нужно никакой верхней одежды — теплые носки и куртка парятся в чемодане. Еще чуть-чуть — и Финляндия станет жарким курортом, наравне с Турцией. И тогда значение Международного театрального фестиваля, который ежегодно проходит в Тампере, возрастет еще больше. Впрочем, он интересен всегда, независимо от погоды.
       
       Эротика Достоевского
       Спектакль «Преступление и наказание» Таллиннского городского театра в постановке Эльмо Нюганена финские зрители смотрели вместе со своим президентом Тарьей Халонен. Она вообще является поклонницей эстонского режиссера и, говорят, даже собирается учить эстонский язык.
       «Раньше я никогда не прикасался к Достоевскому, — сказал мне Эльмо Нюганен. — Все произошло в городе Петербурге, когда я ставил спектакль в БДТ. Я жил в том же районе, где Достоевский. Бродил по тем же улицам. И вдруг понял: нужно взять эту книгу, прочесть еще раз и попытаться понять. Только понять. И мы все вошли в этот мир. Но жить там очень трудно. И очень трудно каждый день ежеминутно думать так, как думал Достоевский. У меня нет стольких духовных и физических сил — я не такой большой. Но ощущение такое, что я чуть-чуть понял Достоевского».
       Чего только не нашли критики в этом спектакле! И детектив, и мелодраму, и водевильное начало, и безвкусную аффектацию, и пошлость. Но ведь все это не чуждо Достоевскому — Нюганен просто выявил и усилил некоторые мотивы романа и разглядел в нем то, что, пожалуй, никому еще не удавалось.
       Расскажу лишь об одной линии. Вначале Порфирий Петрович (колоритный Пеетер Таммеару) перелистывает материалы «дела» (заметим, что убийство старухи дано бегло, в скобках и за ширмой из деревянных досок — просто чтобы напомнить) и перечисляет всех участников драмы. Один за другим они выходят из-за ширмы — узнаваемые, такие, какие должны быть. Но вот появляется Свидригайлов — не «человек лет пятидесяти», но молодой, щеголеватый красавец.
       Раскольников — Индрек Саммуль — мрачен и необаятелен. Свидригайлов — Райн Симмуль — обладает невероятной притягательностью. Раскольников полон презрения к людям, Свидригайлов испытывает вкус к жизни. Раскольников полагается на разум — Свидригайлова обуревают страсти. Раскольников похож, скорее, на мучающегося, заторможенного Гамлета, Свидригайлов — человек действия. Райн Симмуль и Индрек Саммуль — два молодых человека, две половинки одной души — их историю можно прочитать, скорее, в духе немецкого романтизма.
       И Свидригайлов начинает «соблазнять» Раскольникова. Ведь Аркадий Иванович постоянно объясняет Раскольникову, что у них очень много общего и с ним даже очень можно иметь дело. «Мы одного поля ягоды». Раскольников, с одной стороны, с омерзением отталкивает Свидригайлова, с другой — тянется к нему. «В этом человеке таилась какая-то власть над ним». Именно пара Свидригайлов—Раскольников становится стержнем спектакля. Двойничество этих персонажей вдруг становится очевидным.
       Понятно, что между таким Свидригайловым и Дуней (дивная Лиина-Рийн Ольмару) что-то должно быть. «Вы ручаетесь, что Авдотья Романовна на меня с отвращением смотрела?» Свидание Свидригайлова и Дуни в пустой квартире — одна из сильнейших эротических сцен, которые я видела в театре. Здесь нет ни малейшего насилия над автором, текст нигде не изменен. Но красноватый свет, которым залита сцена, словно обнажает то подсознательное, что спрятано в героях Достоевского.
       Идет не разговор — напряженнейший поединок между мужчиной и женщиной. Видно, что Дуня сопротивляется из последних сил. И вообще кажется, что подобные сцены происходили между ними много раз. Когда взаимное томление достигает предела, Дуня, прислонившись к стене в каком-то полуобморочном состоянии, вдруг медленно поднимает полу платья, обнажая стройную ногу в черном чулке, и вытаскивает из ботинка пистолет. Она защищается не от Свидригайлова, а от себя. Следуют выстрелы, и все неудачно, Свидригайлов от этого только еще больше возбуждается. Когда Дуня наконец бросает пистолет, она как-то странно выгибается, беззащитная и, в общем, готовая отдаться. Свидригайлов медленно, ни разу не касаясь ее, проводит руками над животом, бедрами и вдруг словно отталкивает ее. И уже потом, закрывшись в соседней комнате, дико кричит: «Уходи! Скорее!».
       
       Евро в огне
       Если «Преступление и наказание» стало центральным зарубежным событием фестиваля, то лидером финской программы был спектакль «Глас вопиющего в пустыне» одного из самых интересных режиссеров Финляндии нового поколения — Кристиана Смедса.
       Смедс — революционер и радикал на финской сцене. Несколько лет назад он взорвал добропорядочную театральную жизнь своей страны. Он создал театр «Такомо», взбаламутил Хельсинки, а потом неожиданно бросил все и уехал в маленький городок на севере Финляндии и возглавил там театр. Там он написал «Глас вопиющего в пустыне» — об истории финского народа.
       Кристиан Смедс словно нарочно ломает традиционные представления о финском национальном характере. Его герои не медлительны, а стремительны. Не меланхоличные, а страстные. Не законопослушные, а хулиганы. Не тихие, а кричащие. И вместо вошедшей в анекдоты неразговорчивости — захлебывающаяся исповедь.
       «Глас вопиющего в пустыне» состоит из пяти монологов, и, как всегда у этого режиссера, со сцены идет колоссальное напряжение. Актеры Смедса не умеют работать вполсилы. Их роли, их жизнь — всегда тяжкий труд, непосильная ноша. И она всегда материальна — то кирпич, привязанный к ноге, то доски, которые кладут на спину. В спектакле «Дядя Ваня», который Смедс поставил несколько лет назад, профессор Серебряков выходил в деревянных колодках на руках и ногах. «Мы живем в шекспировском мире. Люди охвачены страстью… Если Соня работает, то она носит камни. Если здесь кого-то презирают, то его забрасывают камнями. Если напиваются, то так, что разрушают дом. Поскольку жизнь ничтожна, сурова, беспросветна и трудна, опыт любви становится главным для персонажей», — говорил тогда Кристиан Смедс.
       Образы Смедса всегда физиологичны: вот и сейчас арбуз разрезают пополам и зверски вытаскивают мякоть — это кровь. Кокосы зажимают в тиски и отпиливают голову — это негры, которых ненавидит молодой расист. И множество бутылок с водкой — ею издавно заливают тоску.
       В спектакле Смедса много поют — и «Варшавянку», и народные песни, и религиозные. А заканчивается все пением «Интернационала». И актеры вынимают из карманов бумажники, достают купюры по 50 евро, зажигалки и поджигают свои деньги. Шесть человек — и вот так, по 300 евро каждый спектакль.
       В легендарном спектакле «US» Питера Брука актеры на сцене сжигали живых бабочек. В спектакле Смедса жгут бумажки, обезличенную европейскую валюту, символ нового экономического порядка.
       Мои эстонские коллеги смотрели на сжигание денег с осуждением. «Финны — социалисты. А мы эстонцы — мещане. У нас эти дела не пройдут».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera