Сюжеты

ЛЮДИ КАК ЦЕНЫ. ВЗЛЕТАЮТ И ПАДАЮТ

Этот материал вышел в № 71 от 26 Сентября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Мы ему придумали прозвище. Началось с того, что один шустрый сотрудник стал именовать генерального «великим и ужасным». Потом «великого и ужасного» сократили до Гудвина. Однажды он принес мне почитать толстую книжку о газетном магнате Бобе...


       
       Мы ему придумали прозвище. Началось с того, что один шустрый сотрудник стал именовать генерального «великим и ужасным». Потом «великого и ужасного» сократили до Гудвина. Однажды он принес мне почитать толстую книжку о газетном магнате Бобе Максвелле, которым восхищался. Что характерно, книжку написал бывший сотрудник Максвелла, когда-то с треском несправедливо уволенный, а теперь ставший добровольным биографом своего обидчика, — в его интонациях сквозило восхищение даже при самом объективном осуждении. Гудвин сказал, что делает с Максвелла жизнь. А я тогда пошутила в том духе, что, мол, вот выгоните меня когда-нибудь с работы — и я вашу биографию напишу, один в один получится.
       Уже через год я, в принципе, вполне могла писать эту долбаную биографию. Очень поучительную.
       
       Маг и чародей
       Он все придумал сам. Ему повезло на время. Впоследствии он широко пропагандировал идею, больше популярную в Штатах: мол, руководитель газеты не должен быть журналистом, он должен быть бизнесменом. В течение десяти лет ему это удавалось. Потому что по образованию он — инженер с какой-то сложной военной специализацией. Долго жил в прибалтийской столице, женился, работал, был счастлив — а потом грянул развал Союза и Гудвин вернулся на малую родину. Нет, ему таки повезло на время. Только тогда можно было начать с крошечной газетенки бесплатных объявлений — и спустя несколько лет раскрутиться до лучшей и богатейшей газеты с кучей приложений. Ему завидовали, слухи о нем поражали сказочностью, а он смеялся и пахал, как проклятый.
       А я-то помню, как приезжали вальяжные главные редакторы изданий, названия которых с придыханием произносят в провинции. Гудвин кормил их в кабаках, водил по редакции, показывал все до мелочей, скачивал программы на диски…
       Мы тогда много придумывали — в первую очередь, конечно, Гудвин придумывал, но творческую инициативу ценил, поощрял и вознаграждал. Это было невероятно. Счастливое время. Рядом с ним сутки пролетали с космической скоростью. Он генерировал идеи, он постоянно искал и предлагал что-то новое. Он кричал: «Я хочу, чтобы эта газета была лучшей в этой стране! А потом я сделаю ее лучшей в мире. Главное — верить и знать, как. Я верю — и знаю, как!». Это было заразительно. Я теперь точно знаю, что корпоративное единение и патриотический энтузиазм существуют.
       Мы сутками пропадали на работе. Мы выкладывались без остатка. Наша жизнь была сплошной планеркой, когда обсуждались бесконечные проекты и выдвигались бесконечные идеи. Все хотели к нам. И многих брали. На людях Гудвин не экономил. Во-первых, он им платил — и хорошо платил. Он нас всех любил, хотя были и любимцы, конечно. Устраивал корпоративный отдых в зимней Ялте и бесконечные праздники дома. Таскал по ресторанам. Оплачивал все, везде и всюду. Устраивал в больницы. Дарил подарки. Снабжал телефонами и компьютерами. Покупал квартиры…

       Смертный
       Потом что-то случилось. Время честной работы стремительно завершалось. Для всех. Появились «они». Хозяева, постепенно прибиравшие к рукам все сколько-нибудь прибыльное. Гудвин, пивший ранее для веселости, стал пить всерьез. Но по-прежнему был любим и весел. И боролся. Оттягивал.
       …Мы сидели с ним в кафе на крыше гостиницы. Было часов, наверное, одиннадцать утра, я пила кофе, он — уже коньяк. Я клянусь: на его глазах были настоящие слезы, и меня одолевали какие-то литературные сантименты — в голове буквально складывались фразы типа «словно обиженный ребенок, впервые столкнувшийся с несправедливостью мира» и все такое… Он сказал мне, что в последние два дня маялся за своим ноутбуком, сочиняя два жизненно важных письма. Одно — деловое, другу и партнеру, где он оставлял подробные указания о том, как распорядиться газетой, и просил позаботиться… обо всех позаботиться. Второе письмо было жене и, может быть, когда-нибудь, дочке, это письмо давалось труднее. Я бормотала: «У вас же семья», я сама уже чуть не плакала, я гордилась им, как никем никогда не гордилась, и готова была вскочить в пионерском салюте, обязуясь продолжать его дело… Он рассказал, как его вызвал к себе мэр и спросил: «Ты где себе памятник хочешь — на площади или на кладбище? Пока есть выбор», после чего по дружбе предупредил: «Все легли, ты один остался». Меня трясло, я слишком живо представила себе этот задушевный разговор — мэр у нас был хороший, добродушный хозяйственник, и если уж он? Гудвин напился довольно быстро и, приближая свое лицо к моему, больно ухватив меня за плечо, почти орал: «Зачем они это делают? Неужели они не понимают? Я же управляемый! Я вполне управляемый! Я ж не Дон Кихот, на мельницы не бросаюсь! Мне просто нужна хотя бы видимость свободы! Я — бизнесмен, в конце концов!». Потом он уставился в столешницу и говорил уже спокойно, почти внятно: «Блин, бывают ситуации, когда надо стоять… стоять… я просто хотел доказать, что эти вот слова дурацкие — «четвертая власть» — они значат что-то, они не просто слова»… Я до сих пор считаю, что эти часы на гостиничной крыше были едва ли не самыми значительными, самыми правдивыми в моей жизни. Пусть дальнейшее развитие событий показало всю их жалкую смехотворность. Что ж делать, если самые искренние наши порывы непременно оборачиваются таким вот театром.
       
       Лилипут
       Что случилось потом? Он сломался. Он сломался по полной программе. Он попросту продался, причем дешево — продаваться дорого надо было раньше, его уценили. К нему просто пришли и все забрали, жалкой подачкой кинув какой-то крошечный мизер за контрольный пакет. Нам-то, простым людям, полученная Гудвином сумма представлялась гигантской… вот только она была ничтожной по сравнению с тем, что ему причиталось на самом деле.
       Дальше начался сущий кошмар. Он стал смешон и жалок — волшебник, разом лишившийся своего загадочного величия. Он суетился, исполняя самые смехотворные требования. То и дело (особенно поначалу, утверждая контроль) ему звонили и устраивали паханские разносы. Полосы возили утверждать «туда» — и по первому слову «оттуда» газету возвращали с печати, переверстывали глубокой ночью, меняли в угоду капризу, снимали материалы… Страшно и больно вспоминать. Как когда-то, редакция почти в полном составе сидела ночью на работе — только на этот раз людьми двигал не энтузиазм, а страх и безнадега рабов.
       Гудвин тем временем ринулся покупать. Он покупал и покупал, лихорадочно спуская полученную подачку. Он купил дом и новую машину, он затеял какой-то безумный ремонт… Люди не узнавали его. Разговоры в редакционном баре радикально изменились: так же, как раньше, он рисовал на салфетках варианты верстки и изменения формата, теперь он рисовал планировку своей новой квартиры и расстановку мебели. Он важно сыпал именами людей, которых презирал раньше, над которыми смеялся, — теперь он угодливо ездил поздравлять их с какими угодно праздниками. Он пропадал в поездках — не вылезал с Кипра и из Испании, возвращался докрасна загоревшим и обрюзгшим и рассказывал, как целыми днями пил у бассейна. Он стал страшен. Он стал некрасив.
       Как себя вести в работе, он не знал. То пытался демонстративно отстраниться от дел, неделями не появлялся в редакции и даже не отвечал на телефонные звонки, пуская все на самотек. То, напротив, развивал бурную бессистемную деятельность, «колотил понты», затевал какие-то нелепые новшества… Теперь он все время кричал. Орал. Сходил с ума. Бесился. Лез на стену. Люди закрывались в кабинетах и сидели за компьютерами, как мыши, пока Гудвин метался по коридору, истерически поливая несовершенство этого мира. Больше он никогда не извинялся. И сегодня не помнил, что делал вчера.
       Теперь он ненавидел, когда люди веселились. Больше не было шумных сабантуев по поводу и без, не было корпоративных поездок, дурацких песен-спектаклей. Да ничего больше не было!!! Самое поразительное — то, как быстро люди забыли о том, что раньше было по-другому. Он и сам забыл…
       Я, случается, вижу его. Мы даже здороваемся. Как совершенно чужие люди.
       Я, случается, бываю в той редакции. Мы с моими бывшими коллегами встречаемся тепло. Совершенно чужое место. Мрачное какое-то. Я не верю, что когда-то пропадала здесь сутками. Я не верю, что когда-то ложилась спать, подгоняя наступление следующего дня, чтобы как можно скорее снова вернуться сюда.
       Они — другие. Все — другое. Он — другой. Новый человек, материализовавшийся из ниоткуда, вместо старого, которого я знала хорошо. Иногда я думаю: может, он и вправду погиб тогда? Не сломался — и погиб по-дурацки, сохранив… блин… сохранив честь?
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera