Сюжеты

ОДИНОКИЙ ИНСТИНКТ

Этот материал вышел в № 72 от 02 Октября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ОДИНОКИЙ ИНСТИНКТ Когда у людей — у многих людей разом — существует потребность в чем-либо, они обязательно найдут возможность эту потребность удовлетворить. Ни лозунги, ни обличения общественных нравов, ни тем более пространные...


      
ОДИНОКИЙ ИНСТИНКТ
       
       Когда у людей — у многих людей разом — существует потребность в чем-либо, они обязательно найдут возможность эту потребность удовлетворить. Ни лозунги, ни обличения общественных нравов, ни тем более пространные рассуждения «о вреде курения (смотрения etc)» никогда — никогда! — не приводили к перевоспитанию несовершенного человечества, если заклейменные несовершенства суть проявления человеческой природы. С человеческой природой бесполезно бороться, клеймить же ее — гневить Бога, ибо только Господь совершенен, а человек, ощутивший себя нравственным столпом и учителем масс, впадает в смертный грех гордыни. Человеческую природу можно только исследовать — без гнева и пристрастия. Массовая потребность — если она действительно массовая — есть именно проекция человеческой природы в определенную область на определенном витке цивилизации.
       

  
Формула успеха:
потребность сознания

       Сознание определяет бытие, но не в том узкоспециальном смысле, которым тешат себя рекламисты: мы раскрутим, они раскошелятся. Хит, продукт повышенного спроса, возникает только после того, как в нем возникла потребность. Потребность в еще не созданном — это потребность сознания. Тот, кто ее почувствует и реализует, в глазах других будет выглядеть автором. На деле же он просто проводник.
       Лет шесть назад Константин Эрнст, сам обладающий отменным чутьем на «ожидаемый хит», сказал мне о Валерии Комиссарове, чью новую программу мы как раз запускали на ОРТ: «Факт остается фактом: он каким-то образом угадывает, что хочет видеть большинство. Тебе может казаться, что это коряво, фальшиво, необаятельно, но — смотрят!!!». Программа называлась «Моя семья».
       Полгода назад на канале СТС появилась другая программа, рейтинг которой с первых же выпусков стал зашкаливать за отведенные «дециметрам» проценты, затем практически догнал «метровых» конкурентов. Телекритики дружно и с некоторым даже неизящным излишеством программу разгромили, а три общенациональных вещателя тем временем за нее сразились — и проиграли битву дециметровому ТНТ. Программа называется «Окна», под неброским титром «Автор — Константин Камергерский» скрыт все тот же Валерий Комиссаров.
       
       
       Щекотливый вопрос № 1
       Волнует, не слишком живо и искренне, околотелевизионные круги: является ли Валерий Комиссаров действительным автором программ или они — полностью или фрагментарно — повторяют некие заграничные образцы?
       Добросовестности ради сообщаю по факту: и Дмитрий Троицкий, главный продюсер ТНТ, и ведущий программы «Окна» Дмитрий Нагиев упоминали в качестве «оконного» аналога шоу Джерри Спрингера. Однако проект был предложен на СТС г-ном Комиссаровым, а сам г-н Комиссаров, со слов г-на Троицкого, в знакомстве с творчеством американского коллеги не признается. Что, в сущности, совершенно неважно.
       Потому что у массовых зрелищ не бывает автора.
       
       
Формула успеха:
из истории рейтинговых проектов

       Трудно найти человека, который не любит цирк. Клоуны, вполне бессмысленно долбящие друг друга огромными ботинками — а особенно тот, которому удается колотить партнера изобретательнее и веселее, — вызывают неизменный восторг публики.
       Карнавальная культура, пропуск-пароль в общество уважающих себя интеллектуалов — Бахтин, комедия дель арте, Арлекин, Петрушка, балаган... Большое видится на расстоянье.
       Как просто восторгаться рядовым средневековым итальянцем с его любовью к возвышенному: веселый парень, жестокий клоун жизнерадостно издевается над квелым, затюканным влюбленным, демонстрирует запредельные выси нравственности, поколачивая несчастного товарища дубинкой. В те же выси взмывает душа средневекового итальянца, который суть и есть жестокий клоун — в эту самую минуту.
       Хорош также и наш Петрушка — ему хоть и достается изрядно, но он и сам не промах насчет лягнуть кого-нибудь побольнее. Доброта, как известно, — посконное чувство русского народа. И итальянского, надо полагать, вкупе с другими любителями карнавалов.
       Христианская культура — это культура вины. Русский философ Василий Розанов считал, что европейская цивилизация погибнет от сострадания. Непротиворечиво: любовь человека христианской культуры к грубым зрелищам помогает ему преодолевать страх перед собственной сострадательностью. Как черный юмор помогает преодолевать страх смерти.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ, доктор медицины и психологии, автор знаменитых книг «Искусство быть собой», «Искусство быть другим», «Нестандартный ребенок» etc:
       — Потребность народа в грубых зрелищах лучше всего объяснил Бахтин: на карнавале все должно уйти в землю, занизиться — вся низменность человеческих страстей, которые до того держались под жестким табу и выравнивались в одну линию. В этом и состоит свобода человека: человек может быть и таким, и таким...
       Понятно, почему народное сочувствие — на стороне Арлекина: через него люди отрефлексируют свои подавленные агрессивные импульсы, садистскую составляющую садомазохистского комплекса — вечного, присущего в той или иной степени каждому человеку. Справедливо это и по отношению к нашим передачам, в особенности к «Окнам»: посмотреть, как кого-то кинули, достали, ударили, — это ведь вызывает животные сотрясения эмоционального организма, и вроде бы даже разрядка какая-то наступает.
       Однако есть огромная разница между балаганными зрелищами и подобными программами: в балагане действуют условные персонажи — Арлекин, Пьеро, Коломбина. Через них можно отреагировать, но поставить себя на их место — нельзя. А в передачах вроде бы живые люди! Персонажи не условные, а безусловные.
       А значит, и ты сам можешь там оказаться...
       
       
Формула успеха:
порнография души

       Есть свойства, в принадлежности которых к изначальной природе человека никто как будто не сомневается. И в то же время большинство людей эти свойства в себе отрицают.
       Люди любят подглядывать.
       Люди любят подслушивать.
       Люди хотят знать о чужой жизни больше, чем им согласны рассказать.
       И за редким исключением стыдятся этого.
       Феномен «Моей семьи» и в еще большей степени «Окон» принято объяснять так: любопытство и эффект замочной скважины. Но вот зачем человек заглядывает в замочную скважину, для чего ему нужно знать о другом то, что он предпочел бы скрыть о себе? Или даже — не понять о себе...
       
       
       Взгляд изнутри
       Дмитрий НАГИЕВ, артист театра и кино, телевизионный шоумен («Однажды вечером», «Осторожно, модерн!», «Окна»):
       — Многие люди не воруют не потому, что не хотят воровать, а потому, что боятся быть пойманными. Некоторые не онанируют на раздевающуюся в окошке девушку не потому, что им не хочется, а потому, что им стыдно, что кто-то это заметит. Желание грязи и животные инстинкты в нас сидят. Как с ними ни борись, они есть. У культурного, воспитанного человека они завуалированы одним набором штампов и прикрытий, у бескультурного — другим, более убогим и мелким.
       Программа «Окна» позволяет законно копаться в чужой на первый взгляд грязи. На самом деле — в своей. Но не все это понимают. Тот, кто хохочет над персонажем другой моей программы, «Осторожно, модерн!», часто и не догадывается, что я делал этот персонаж с него. Он думает, что это — про соседа.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Жанр программ, о которых мы говорим, я бы определил так: порнография души. Порнография, как известно, обладает большой притягательной силой вне зависимости от культурного багажа. Это самый безопасный способ удовлетворить самые постыдные желания. Применительно к телепрограммам — у зрителя появляется возможность сладострастно понюхать и пощупать не только грязное белье, а всяческие органы и придатки органов, перемешанные в душевной расчлененке, — и при этом не только остаться вроде бы в стороне, но еще и ощутить собственное превосходство: «Хорошо, что это не я, что это не со мной!».
       
       
Формула успеха:
суррогат психотерапевтических форм

       Чудно устроен человек: труднее всего он признается себе самому. Не может жить с ощущением своей плохости. Но чем-то — Божьим, по-видимому — в себе собственную плохость смутно ощущает. Это и есть душевный раздрай, источник наших депрессий, болезней, агрессий и суицидов: измениться, не зная, что менять, невозможно, а «Я», наш маленький мозг, вопит от страха: если я такое о себе узнаю, я буду в своих глазах плохим.
       Поэтому для признаний нам нужен Другой — тот, который поможет признаться. Мне не очень ловко писать слова «психотерапевтический эффект исповеди», потому что Господь — не психотерапевт. Но утаить на исповеди грех, даже смутное его ощущение — грех еще больший. Христианин, идя к исповеди, признается в собственной плохости сначала себе. Тот, кто не верует или не может видеть в священнике проводника, ищет другого исповедника: друга, жену, таксиста, психотерапевта. Для многих людей исповедник коллективный и взаимный — самый нетравматический путь к переменам в себе.
       Неожиданным образом рейтинги «Моей семьи» и «Окон» укрепили меня в крамольной мысли, давно не дающей покоя: нет никакой загадочной русской души. Не мне бы, польке, об этом рассуждать — но Пушкина я знаю лучше, чем Мицкевича.
       Есть, безусловно, национальная ментальность. Однако разница между русским и англичанином ничуть не больше, чем между англичанином и итальянцем. Шоу, подобные «Моей семье» и «Окнам» — в особенности «Окнам», — пользуются фантастическим успехом во всем мире. Успех этот можно было бы объяснить узнаваемостью формата: подобные передачи во многом клишируют десятилетиями отработанные формы групповой психотерапии. Но если американцы и европейцы к ней приучены (по меньшей мере как к понятию), то наше большинство имеет о коллективной психотерапии весьма смутное представление. Значит, дело не в простом узнавании — сам формат коллективной взаимной исповеди, которая единственно возможна для многих почти отчаявшихся прорваться к себе людей, восходит к архетипам. Успех «Окон» и «Моей семьи» свидетельствует: русские (и поляки) — они, как все. Без глобальных отличий от остального человечества.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Действительно, внешний рисунок обеих программ весьма точно — до переломного момента — следует формам групповой психотерапии. Формат «Моей семьи» — это самая, пожалуй, распространенная форма семейной терапии. «Окна» — остромодная сейчас, но вполне почтенная по возрасту психодрама, зародившаяся как метод групповой психотерапии в 20-е годы прошлого столетия.
       Классическая психодрама, которую создал Морено, основывалась на персонификации отдельных частей личности. Одного человека — так называемого протагониста — играли несколько человек, каждый из которых изображал какую-то его часть. Они взаимодействовали между собой и пытались во фрейдовском духе вскрыть какой-то бывший внутренний конфликт, переиграть его и тем самым дать человеку освобождение.
       Впоследствии появилось много направлений психодрамы: вплоть до больших театральных действий, в которых принимали участие актеры, а в «список действующих лиц» входили и Судьба, и Господь Бог. Некоторые психодрамы строятся как сновидения, в которых все можно, — и появляется возможность отрефлексировать самые свои садистические и запретные желания. Я начал практиковать на занятиях психодраму в 70-е годы, когда здесь, у нас, не то что о психодраме — о психотерапии вообще были самые дремучие представления. Весь персонал больницы, где я работал, был уверен, что доктор Леви окончательно сводит пациентов с ума: из помещения для занятий доносились стоны, дикие крики, люди бросались друг на друга. Многие из тех, кто открывает психодраму для себя, не хотят из нее возвращаться в свою обыденность.
       
       
Формула успеха:
элемент «а вдруг?»

       Щекотливый вопрос № 2
       Волнует и раздражает всех, кроме авторов программ и героев: кто — там? Действительно ли в студии присутствуют и рассказывают о своих проблемах те самые люди, с которыми произошли описываемые события?
       Ответ на этот вопрос имеет действительную важность, и дело отнюдь не в сладости разоблачений. И не в искушении почувствовать себя порядочным человеком, верным глазом — зорким соколом, знатоком телевизионной кухни на фоне бессовестных и неискусных обманщиков.
       Ответ на этот вопрос важен, потому что имеет непосредственное отношение к успеху программ, совпадению формы реальной и ожидаемой и — шире — манипуляторной функции телевидения, выросшей из природы человека, затребованной этой природой.
       Я нахожусь в привилегированном положении по отношению к людям, писавшим на тему «как делают подобные шоу». В ту пору, когда программа «Моя семья» выходила на первом канале, я на этом канале работала. Мне не нужны свидетели и диктофонные записи, я сама себе документ. Однако технология «Моей семьи-96» весьма и весьма устарела по сравнению с конвейером «Моей семьи-2002», «Окон» и других программ, производимых холдингом Валерия Комиссарова (и не только им). Найти человека, побывавшего героем всех ток-шоу холдинга, — задача для первоклассника: общая картотека, общая бухгалтерия, единый редакторско-режиссерский коллектив делают неизбежным и появление одних и тех же лиц на экране.
       
       
       Крупный план
       НАСТЯ (имя изменено), «героиня» программ «Моя семья», «Окна», «Что хочет женщина» с трехлетним стажем:
       — Первый раз на съемки программы «Моя семья» я попала три года назад благодаря подруге, которая писала для газеты «Моя семья». Мы с ней пришли в офис, она меня с кем-то познакомила и сказала, что я студентка театрального вуза. Меня спросили, «светилась» ли я уже в программе. Я ответила «нет» и оставила свои координаты. Через некоторое время мне позвонили и сказали, что у них что-то случилось с героиней сюжета, который они тем не менее хотят сделать. И попросили ее заменить. Я пришла, мы порепетировали с редактором — вернее, просто оговорили сюжет и линию поведения по отношению к зрителям в студии.
       Тогда, три года назад, в одной программе со мной — но в других сюжетах — снимались две девушки, которые были настоящими героинями историй. Они никак не могли поверить, что я — «подставная», и уговаривали меня оставить ребенка (я по сюжету была беременной). Сколько я ни объясняла им, что никакой беременности и в помине нет, — бесполезно. Им за участие в съемках не платили, оплачивали только проезд (они обе не москвички) и проживание в гостинице. Мне выплатили гонорар. Одну из этих девушек я лично сажала на поезд.
       Следующая встреча с программами Комиссарова случилась уже этим летом. Как большинство начинающих актрис, я оставляла свои фотографии и координаты в картотеке «Мосфильма». Оттуда мне и позвонили. Предложили сняться в программе «Что хочет женщина».
       В «Что хочет женщина» я заполнила анкету (там, кстати, есть любопытный вопрос — «Не имеете ли вы отношения к следующим видам деятельности?» — и перечислено несколько профессий, в том числе артисты и журналисты: первые приветствуются, вторые, как я понимаю, отсекаются). Меня сфотографировали, предупредили, чтобы я не ходила в «Окна», и отпустили. Из чистого любопытства я заглянула за дверь, где было написано «Окна». Там повторилось все то же самое.
       Из «Окон» мне позвонили уже на следующий день, велели приезжать и найти редактора Юлю. На этот раз уже никаких историй про заболевших героинь — и речи не было о реальных героях. Все было понятно сразу: сегодня съемка, такса — 1000 рублей. Мы сели репетировать. Выглядит это так: огромное помещение, в разных углах которого сидят группки людей — будущих «героев» — с редакторами и режиссерами. Все орут, пытаются скандалить. Режиссеры подсказывают: вот здесь ты можешь его ударить. Все это происходит за 30 минут до съемки. Моя роль была мирная: мы с моим как бы женихом-иностранцем пришли защитить тетеньку-сваху, которую муж заподозрил в проституции и сутенерстве международного масштаба. Меня «вводили» с колес, другие уже порепетировали немножко. Я посмотрела начало репетиции, поняла, в чем смысл сюжета. Мне предъявили «жениха», объяснили нашу роль в общих чертах, дали листочек с кратким изложением. Предложили самой придумать, как произошло непосредственное знакомство. Одобрили. И — в кадр.
       Разумеется, я имела возможность потом пообщаться и со своими партнерами, и с «героями» других сюжетов — когда стояла в очереди за деньгами. Профессиональных артистов среди них практически нет. Есть две категории: так называемая массовка, любители «сняться в кино», картотека на которых имеется в любой киностудии (здесь были «мосфильмовские»), и те, кто позвонил непосредственно в программу и сослался на рекомендацию кого-нибудь уже снимавшегося (фамилий и имен не спрашивают).
       Кстати, когда я неделю спустя пришла на съемки «Что хочет женщина», я напрасно переживала, что меня завернут, никто и внимания не обратил на знакомое лицо, хотя даже наушник мне вешал тот же самый звукоинженер, а деньги выдавал тот же самый кассир.
       
       
       Взгляд изнутри
       Дмитрий НАГИЕВ:
       — С самого начала я поставил организаторам проекта условие: я не встречаюсь с героями до программы, сюжет в самых общих чертах узнаю непосредственно перед съемкой. Остальное — в наушник. Это позволяет мне сохранить непосредственность реакции: многое для меня самого оказывается неожиданным. Если бы в программе были профессиональные актеры, ни у кого не возникло бы даже подозрения, что это живые люди. Было бы хуже и не так интересно. Потому что, как ни репетируй с профессиональными артистами, момент живости — он уйдет.
       Немного среди профессиональных артистов Дастинов Хофманов, которые могут настолько войти в ситуацию и так живо реагировать на экспромт. Там, где живые люди, мы не можем заставить их вести себя неадекватно себе.
       Выходя на аудиторию в 150 человек, в свет софитов, стрекотание камер, обычный человек теряется и меньше всего думает о естественности. Именно оттого, что реакции не профессиональные, а человеческие, от сюжета порой просто не оторваться. Хотя бывает, конечно, что сюжет валится. И я это не особо скрываю.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Если не говорить об актерах, у которых есть накатанный путь прохождения и выдачи эмоции, и об истериках с их особой организацией экспрессивного аппарата, существует вполне отличимая взглядом разница в поведении человека, испытывающего подлинные эмоции от пережитых им лично событий, и человека, играющего не-себя и испытывающего, быть может, подлинные в данный момент чувства, но — не оправданные личным опытом конкретного переживания. Разница в степени напряженности эмоций и в том, под каким спудом они находятся.
       Человек, испытывающий свои собственные подлинные эмоции, на публике будет всячески сдерживать их, его экспрессия будет предельно скупа, зато напряжение, исходящее от него, будет говорить само за себя. Играющий не-себя легко отдает эмоции на выплеск без особого внутреннего напряжения. Когда смотришь эти передачи более или менее регулярно, ощущение подлинности происходящего, иногда возникающее на первых программах, довольно скоро исчезает. Но это в том случае, если ты профессионально занимаешься изучением человеческих эмоций. У обычного зрителя, даже критически настроенного, «а вдруг?!» может время от времени возвращаться.
       
       
       Комментарий зрителя
       Галина Трофимовна ЕРОШЕНКО, 65 лет, пенсионерка (Ростовская обл.):
       — Я смотрю обе программы регулярно — и «Мою семью», и «Окна». Интересно наблюдать, как складываются у людей судьбы. Интересно узнавать о таком, чего у тебя в жизни никогда не было. В то, что это настоящие герои реальных историй, верится очень редко. Но иногда — верится. Может ведь быть такое, что человек перед камерой просто растерялся, поэтому и ведет себя странно. Если бы после программы появлялся титр «Эти истории ни с кем реально не происходили, но могли бы произойти», я бы, наверное, все равно их смотрела — как телеспектакли.
       
       Андрей СЕЛЕЗНЕВ, 32 года, слесарь автомастерской (Москва):
       — Смотрю «Окна» вместе с сослуживцами. Бывает, даже сервис закрываем на время передачи. Истории там разные: иногда гляжу — ну будто с меня срисовано или со знакомого; иногда — чушь полная, кино и немцы. Люди так себя не ведут и такого не бывает. В то, что это артисты, не верю: артист бы сыграл лучше. Но и на настоящих герои не очень-то похожи. Может, какая-нибудь самодеятельность из ДК. Если бы точно знал, что все — подстава, смотрел бы, наверное, но не с таким интересом.
       
       Елена Яковлевна САЙКИНА, 63 года, бывшая учительница русского языка и литературы (Москва):
       — Смотрю. И «Мою семью», и «Окна», и другие похожие программы. Мне они как-то интереснее, чем сериалы. В них люди — живые. Хотя мне кажется, что это не те люди, с которыми случилась история: редкий человек побежит на телевидение делиться своим стыдом. Да и сами истории часто имеют литературный первоисточник: то Растиньяка покажут, который жил-жил в любовниках у матери, а потом решил жениться на дочери, то вдруг совсем похулиганят — старого греховодника по имени Ипполит Матвеевич бывшая любовница приветствует криком: «Киса!».
       С тем, что это актеры, не согласна категорически: очень плохо говорят. Артист умеет строить бессвязную речь. Здесь бессвязность речи не наигранная, а настоящая. И местечковые акценты не имитируют — я-то это слышу. Я себя один раз поймала на мысли: если бы наша продавщица из продуктового попала в положение Настасьи Филипповны, она вела бы себя точно так, как героиня сюжета, который я смотрю. А титр «все герои сыграны» я сама мысленно ставлю почти в каждой передаче.
       
       
       Голос за кадром
       Дмитрий ТРОИЦКИЙ, главный продюсер ТНТ, бывший главный продюсер СТС:
       — Это действительно интересный эффект: сама проблема «правда или нет» для зрителя отодвинулась в сторону. Ее вытеснила сама история. Почему какая-нибудь простая история, много раз рассказанная в книгах, театре и кино, в программе снова работает? Потому что впервые эта история рассказана не в привычном жанре сериала, а в жанре ток-шоу. По сути, это игра с рамкой.
       Если сцена и спектакль — подразумевается условность.
       Если телевидение и телешоу — подразумевается реальность.
       Зритель получил возможность сопереживать драматической истории, актуализированной для него театральными средствами, через «здесь и сейчас», но не в театральном зале, а на телеэкране.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Когда зрители в вашем опросе говорят, что смотрели бы эти программы с тем же интересом, даже если бы в них присутствовал титр, предупреждающий, что персонажи и истории вымышлены, я думаю, они искренне самообманываются. Разоблачение выхолостит фокус. Неслучайно в цирке никогда не показывают, как это сделано. И все вроде бы знают, что фокусник демонстрирует ловкость рук и возможности оптической техники, но удивляются, как волшебству. «А вдруг?!» — это последняя надежда, ключевой элемент игры. Без него игра развалится, волшебства не будет.
       
       
       Крупный план
       НАСТЯ:
       — Я родом из Сибири, из Читинской области. Там принимаются только два канала. После съемок «Моей семьи» я сразу же позвонила маме, чтобы она не упала в обморок: хотя в программе мне дали другое имя, но узнать-то меня можно, а по сюжету я беременная. Летом я приехала туда. Все были в шоке и требовали подтверждений того, что это неправда. Возмущались страшно: они все свято верили, что в программах — реальные люди. Но знаете, что интересно? Прошло три года — и все равно продолжают смотреть. И, кажется, продолжают верить.
       Соседка моя по квартире, которая видит меня каждый день и мужа моего прекрасно знает, после съемок в «Окнах» стала странно ко мне относиться — и вроде бы как ко мне, Насте, и как к моей героине. И программы смотрит не как шоу, для веселья и развлечения, а как «жизненные» истории. Самое смешное, что я сама, когда смотрю какую-нибудь из них как зритель, изредка вдруг «включаюсь».
       
       
       Взгляд изнутри
       Дмитрий НАГИЕВ:
       — На днях я был в одном киносообществе и беседовал с серьезными кинорежиссерами. Разумеется, не обошлось без «оконной» темы. Хаяли, конечно — меня теперь все хают, принято так. «Здесь — подставные, здесь сыграли плохо, здесь ты, Дима, совсем...» И пересказывают мне сюжеты, которых я сам уже не помню, потому что делаю по 18 сюжетов в день и они у меня в голове путаются. Я у них спрашиваю: «Ребята, а вы не пробовали хотя бы одну программу пропустить?».
       И так — большинство: ругают и смотрят.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Есть такой механизм, который именуется эмпатия, или непроизвольное сопереживание. Если человека, который терпеть не может бокс, насильно заставить смотреть боксерский поединок, то через некоторое время у него начнут непроизвольно сокращаться мышцы: он включится в действие. У людей творческих, эмоциональных непроизвольное переживание возникает почти мгновенно и почти независимо от головы. Я вспоминаю забавнейшую историю. Мы были в кино с одной известной кинокритикессой. Фильм давали так себе, на троечку. Вроде бы комедию. Весь сеанс критикесса хохотала, как ненормальная, всхлипывала, только что ногами не топала. Фильм закончился. Зажегся свет. Критикесса отхохотала в последний раз, вытерла глаза и сказала сквозь всхлип: «Фу, дрянь какая...»
       Случай с кинорежиссерами, который рассказал Дмитрий, в чем-то похож, но не идентичен: коллеги его в отличие от моей знакомой уже знают, что примерно они увидят, но смотрят регулярно. Я сам, когда полуночничаю, могу включить телевизор — и зависнуть. Смотреть иногда тошно, почти всегда неловко, но — интересно. Психодрамы всегда интересны, потому что нельзя угадать точно, куда уведет человека.
       
       

   
       * * *
       Психодрама, телевизионным вариантом которой, бесспорно, являются «Окна», завораживает «околоподлинным». Околоподлинное в подобных передачах возникает от участия непрофессиональных артистов — людей, режиссерским воздействием и непривычной обстановкой вводимых в состояние переживания чужих эмоций. Отсутствие профессиональных механизмов заставляет людей пользоваться собственной душой наотмашь и того же требует от партнера «по эпизоду». Именно это неловкое пользование собственным естеством, выглядящее зачастую нелепо — «как все мы», — и поддерживает странное, нелогичное «а вдруг?!».
       
       
       Взгляд изнутри
       Дмитрий НАГИЕВ:
       — Работать с непрофессиональными людьми значительно сложнее, чем с партнерами по сцене: чтобы человек почувствовал исходящую от тебя эмоцию, ее нельзя просто обозначить, нужно выкладываться по полной программе. На каждого из героев.
       После съемок программы мне в течение нескольких дней кажется, что ко мне в окно кто-то лезет, что мои родственники хотят утопить меня в пучине интриг, что моя собака переспала с моей соседкой. Я сплю на снотворном.
      
   
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — За героев — подлинные они или мнимые — страшно. Клише формата групповой психотерапии не просто неполное, а опасно неполное. Групповые психотерапевтические действия должны быть направлены на разрешение проблемы человека, выход из ситуации. В телевизионных имитациях ситуация не разрешается никак, обрывается в самый тяжелый для человека момент: когда взаимные упреки и оскорбления брошены, зрители (группа) высказались совершенно формально, решение не найдено. Это утяжеляет состояние, а в случае с клише психодрамы, «Окнами», делает его опасным для окружающих: люди уходят на пике агрессии.
       Даже если ты играл чужую жизнь, злость и агрессия останутся при тебе. И передадутся залу, а через него — зрителям. Кроме того, в группах на занятиях человек чувствует себя защищенным — ведь все, что с ним происходит, останется внутри группы, среди таких же, как он, пациентов. Телепередача-психодрама изначально имеет цель вынести все это на большую аудиторию, и как это сказывается на психике участников игры — предмет для особого исследования.
       Думаю, что некоторые из этих людей могут опасно подсесть на агрессию.
       
       
       Крупный план
       НАСТЯ:
       — Многие вживаются очень глубоко. На съемках «Что хочет женщина» со мной вместе был парень-юрист. По сюжету у него умерла возлюбленная. Так вот он плакал по этой любимой якобы женщине, которой просто не существует. И мне его жалко было — я ему верила, несмотря на то, что понимала, кто мы и где находимся. И после программы у него было такое лицо... Он так и ушел в этом состоянии — похоронив близкого человека.
       Еще была одна бабуля из чужого сюжета, от которой так брызгало агрессией — и в течение программы, и после нее, — что люди от нее шарахались и старались обойти подальше. В «Окнах», когда «муж» героини начал нападать на меня в довольно резкой форме, у меня появилось желание постоять за себя. Девочка, которая изображала мою подругу, вдруг заплакала и убежала, обидевшись на реакцию зрителей в студии, хотя ничего похожего по сценарию предусмотрено не было.
       Кстати, среди зрителей тоже есть подставные. Их, правда, немного, но вопросы они задают в первую очередь. И с помощью этих вопросов (или высказываний) задают тон в зале — иногда совсем не тот, который ожидают «герои». Что сказывается на поведении «героев». Ими тоже манипулируют — и ведущие, и зал. Но мне кажется, что многие «герои» начинают купаться в этом, им требуются сильные эмоции снова и снова.
       Я вижу в программах много знакомых лиц. Для себя я решила: больше — ни ногой. Не могу к этому относиться как к актерской работе, потому что остается ощущение грязи. Не могу его объяснить — вроде и сюжеты «нестыдные», и «героини» не позорные — но оно есть.
       
       
       * * *
       В курсе актерского мастерства есть такое понятие — «выход на конфликт». Будущие артисты на разном материале учатся делать конфликт внутренне оправданным. Так вот, в театральных вузах существует жесткое правило: после «конфликтного» этюда его исполнители должны обняться. Разграничить «я» и «не я», «ты» и «не ты». Объятием сказать друг другу: это были не мы, Петя с Машей; у нас, Пети и Маши, нет никакого конфликта. Обозначить условность. Сберечь душу.
       Телевизионные «герои» после сюжета не обнимаются. В телевидении — собственно телевизионных форматах — вообще размыто понятие условности. Это справедливо и в отношении производственного процесса, и в отношении зрительского восприятия.
      
       
Формула успеха:
гиперреальность

       Телевидение создает гиперреальность — то есть такую видимую реальность, которая для ощущений более подлинна, чем реальность объективная. Хотя что такое объективная реальность применительно к человеку, т.е. субъекту чувств, вполне непонятно. Почему-то принято считать, что люди, предпочитающие мир своих фантазий злобным согражданам в метрополитене, не находятся в настоящем. Я бы поспорила.
       Однако в случае с телевидением убедительную реальность создает не сам человек, и даже не кто-то — что-то — для него. Странная машина, имеющая наглость казаться живым людям реальнее их самих.
       Вера в телевизионную правду проистекает, как мне представляется, из визуальной адекватности собственно телевизионных форматов: если в новостях показывают Одессу — ее не выдают за Марсель, и одессит, находясь в Петропавловске-Камчатском, вполне может узреть в правом верхнем углу кадра своего соседа, идущего в булочную, которая стоит на предназначенном ей месте. Новости (или ток-шоу) ведет конкретный Игорь Кириллов (или Анна Шилова) под своей паспортной фамилией, а не кардинал Ришелье и не Красная Шапочка. Слова говорят про то, что действительно было и будет: сбор урожая, праздник Первомая, программа «Время» в 21 час.
       Возникновение такого способа «показать жизнь» на фоне условных театра, кино и даже радио (кто подтвердит, что он действительно ведет репортаж с Невского, а не с Бирюлевской улицы?) породило эйфорию доверия ко всему, что появляется на телеэкране. И веру эту не смогли подорвать даже наши вечные победы в битвах за урожай и кровожадные русские большевики, давящие друг друга в очередях за летними ушанками и валенками на экранах американских телевизоров. Напротив — она только укрепилась с появлением новых технических средств, режимов реального времени и прямых включений отовсюду через спутник.
       Детская, слепая эта вера в сочетании с почти реальной возможностью увидеть себя когда-нибудь там (у каждого есть знакомый или знакомый знакомого, которого показали по телевизору) и заложила фундамент телевизионной гиперреальности.
       Очевидные лукавые мелочи, которыми пестрит эфир — «разговор в прямом эфире» с корреспондентом, записанный за пару часов до начала программы, снятые заранее, блоками, «прямоэфирные шоу» со «звонками в студию» и указанием вечно занятых телефонов etc, — либо игнорируются зрительским вниманием вовсе, либо натыкаются на упрямое «а вдруг?!», корни которого уходят куда глубже человеческой наивности — в самое природу человека, которая и породила манипуляторную функцию телевидения.
       
       
       Комментарий специалиста
       Владимир ЛЕВИ:
       — Телевидение в силу своей обманчивой доступности и всеобщести обладает эффектом Санта-Клауса. Людям кажется, что, если туда попасть, случится что-то невероятное и чудесное, «сбыча мечт». В ответах зрителей на вопрос: «Почему вы смотрите эти передачи?» неслучайно все время звучал мотив: «Жизнь серая и скучная — увидеть то, что со мною не происходило». Это правда. Жизнь большинства людей вне зависимости от страны проживания, количества денег и мест развлечения под боком действительно серая. Только скука, о которой они говорят, внутри. И по-другому называется одиночество. Нефизическое одиночество.
       
       
Формула успеха:
человек-зеркало

       Праздник, который всегда с тобой, — только протяни руку и щелкни пультом. Праздник, на котором ты не чужой, — потому что знакомый или знакомый знакомого, который там побывал, ничем тебя не лучше. И небожитель из ящика зачастую так близок тебе в своих мыслях и оценках, будто вы выросли в одном дворе и ходили в одну школу.
       Они очень разные, господа Нагиев и Комиссаров, — живая иллюстрация на тему «два мира — два детства». Совпадение происходит только в одной точке — точке слияния с аудиторией.
       Дмитрий Нагиев — артист замечательно выразительный пластически, с редким, цирковым умением мгновенно менять маски, не сбрасывая до конца ни одной. Главная, которая кажется почти лицом, — жестокий клоун, Арлекин. Арлекинов всегда любили. Арлекину простительно ненадолго свалиться с подмостков. Его не побьют и не затопчут. Потому как он и есть выразитель того особого состояния толпы, когда она перестает разделяться на «Я», смыкаясь единым «Мы».
       Арлекин — и морализатор, и провокатор. Он же — и палач: от имени и по поручению.
       Г-н Нагиев успевает: р-раз — из-под раскрашенной маски паяца блеснет другая — чугунная, отполированная вековой банальностью здравомыслия. Или пошловато-котячья: ходок и бабник с новорусским «рыцарским кодексом». Коктейль немыслимый и ирреальный. «Переодевается» артист в считаные секунды, не путаясь в личинах, персонифицирует и подключает к себе каждую часть разнородной аудитории. Быстрота реакции невероятная: смену настроений в студии чувствует до того, как эта смена произошла. Говорит от «Я» — и всегда, в каждой смене маски умудряется попасть в «Мы». Сложнейшую задачу — быть вровень с разномастной аудиторией и тогда, когда ведет ее за собой, и тогда, когда подчиняется коллективной эмоции, — Дмитрий Нагиев выполняет столь непринужденно, что временами кажется: он такой и есть. И — такой. И вот этот — тоже.
       В сущности, он — это аудитория в одном флаконе.
       
       
       Взгляд изнутри
       Дмитрий НАГИЕВ:
       — Я — зеркальное отражение того, с кем общаюсь. Если я обращаюсь к человеку на «ты», если я кладу руку на колено или делаю что-нибудь пострашнее — значит, человек идет на это.
       
       Валерий Комиссаров — не артист, а бизнесмен и политик. Грамотный продюсер и классический «персонаж в дневном стиле», для дневного зрителя. Аудитория его немолода. И не слишком продвинута. Поэтому, кстати, возникает дичайшее чувство неловкости, когда в его передаче начинают обсуждать какую-нибудь особо скабрезную тему: ни образ ведущего, ни внешние и вербальные характеристики героев, ни состав аудитории не позволяют переходить некоторые рамки — возникает диссонанс восприятия.
       Образ, эксплуатируемый Валерием Комиссаровым, близок и внятен сидящим в зале и у экранов телевизора: комсомольский вожак, перешедший на партийную работу. Видимая позиция по отношению к аудитории — сверху: может оборвать на полуслове. Хозяин. Начальник. Хоть и «из простых». На первый взгляд у него есть свой голос, отличный от голоса аудитории. На деле же ментальность персонажа-ведущего и ментальности персонажей-зрителей настолько близки, что и Валерий Комиссаров мог бы смело повторить слова артиста Нагиева: «Я — зеркало». Только если Дмитрий Нагиев и его аудитория сливаются в «Мы» как будто без усилий, спонтанно, то Валерий Комиссаров, глядя в зеркало, принимает рапорт от себя-младшего.
       Начальнику не обязательно быть обаятельным и обольстительным — при контингенте за 50 это перебор. Начальника любят за то, что он есть. Честно говоря, сколько я ни смотрела программу «Моя семья», я так и не поняла: образ это или состояние души. Если образ, то г-н Комиссаров не только очень хороший продюсер, но и почти гениальный артист-самородок — и первую фразу этого абзаца я забираю обратно.
       Слияние аудитории и ведущего в «Мы» — ключевой элемент подобных шоу. Человеку не должно быть стыдно раздеться. Герои, аудитория и — через них — зритель за кадром должны ощущать в ведущем общий замес — иначе волшебной иллюзии «а вдруг?!» тяжело будет взойти. Ведущий — персонификация мира других. «А вдруг?!» — суть отчаянная попытка преодолеть границу между собой и другими, обнаружить, что они — такие же.
       
       
Формула успеха:
клуб одиноких сердец

       Лучшее, точнейшее определение любви, которое я слышала, дал Рильке: «Любовь — это два одиночества, оберегающие друг друга». Для большинства людей это звучит безнадежно.
       Человек одинок перед собой и миром. Он таким рождается и умирает. Человек отчаянно боится одиночества. Наверное, это самый страшный парадокс в человеческой природе.
       Людей, способных спокойно принять свое одиночество — нефизическое одиночество, — чрезвычайно мало.
       Большинство людей не готово даже признаться себе в том, что одиноки. Какое, в баню, одиночество — вот же жена, дети, друзья. Поэтому экзистенциальное одиночество человек именует скукой.
       Принявший одиночество скучает редко — он сознательно наполняет свое одиночество. Он идет в театр и филармонию, он начинает рисовать в 40 лет и учится танцевать танго в 70. Он знает, что одиночество непреодолимо, и осмысленность и красота жизни — дело его, и только его, рук, сердца, головы. Души.
       Другие, непринявшие, одиночество пытаются преодолевать: требуют от близких не-одиночества и не получают его. Яростно стремятся с кем-нибудь слиться, а потому между условностью искусств и гиперреальностью ящика выбирают ящик, дающий мгновенное чувство причастности — к таким же, как они. Человеку необходимо верить, что там, на экране, — такие же. «А вдруг?!» неистребимо, потому что рождает иллюзию неодиночества.
       Манипуляторная функция дарована телевидению самим человеком — в обмен на эту сладкую иллюзию.
       Человек, говорящий, как я, — с тем же акцентом, или в тех же выражениях, или так же бессвязно и коряво, — свой. Человек, выглядящий, как я, — свой. Значит, я не-один. Я могу с ним познакомиться. Я буду за него голосовать, если он выдвинется в президенты. Я могу прийти на телевидение, где много таких, как я. Мы поймем друг друга, разобьемся на группки. Будем воевать с другими, которые тоже как-то там нашли друг друга. Значит, есть «Мы», а не только страшное в своих границах «Я».
       Так чувствует человек, сидящий перед телевизором: в режиме реального времени, в настоящих тапках и с настоящей женой под боком.
       Как же нас жаль, Господи...
       
       Светлана СВЕТИЦКАЯ
       

       Сюжеты придумываются редакторами, которых набирают прямо с улицы. Подчас они просто листают газеты типа Speed-Info и конструируют сюжет. Затем сюжет оценивает шеф-редактор. Корректировка сводится примерно к следующему: добавить больше «пихнины»! (Именно так выражается руководитель программы Денис Рубанов.) После этого каждый сюжет читает и одобряет лично Комиссаров.
       Затем специальная кастинговая служба подбирает актеров нужных типажей.
       Такса актера составляет от 600 до 1000 рублей.
       Иногда «герой» просто не приходит на съемку. В этом случае выручает всех редактор сюжета. Таким образом в программе снялась половина редакторского состава.
       
       Участник:
       Меня попросила поучаствовать в «Моей семье» подруга — она работала редактором. «Герой», с которым она договорилась, «неожиданно» не пришел. Пришлось мне помочь. К тому же мне были нужны деньги.
       Несколько секунд — и ты чувствуешь себя звездой. На самом деле больше это похоже на дешевый порносайт, актеры не то что сыграть роль, а двух слов связать не могут. Впрочем, как и некоторые редакторы.
       Самому мне не понравилось, как я сыграл. Тем не менее деньги я получил. Правда, для этого пришлось дать автограф паре милых дам на бумажке о неразглашении тайны. Поэтому не могу сказать, что я изображал, и назвать имя.
      
       Автор выражает искреннюю благодарность за интеллектуальную поддержку Владимиру Львовичу Леви, Дмитрию Нагиеву и Дмитрию Троицкому и горячую признательность Маргарите Блам, Наталье Пивоваровой, Александру Лушину, Эрику Шуру и Игорю Юрову за помощь в подготовке материала. Отдельное спасибо моей маме Галине Трофимовне Ерошенко за регулярные консультации по вопросам зрительского восприятия.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera