Сюжеты

ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ В МИРЕ 25 ОКТЯБРЯ?

Этот материал вышел в № 77 от 17 Октября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Эта война идет по всей территории России Она шла, не глядя под ноги. Шла решительно, не замечая плача детей. Один держался за подол матери, вторая сидела на руках. Я сделала попытку ее остановить: ну что там, в клубе? Что говорит комиссия?...


Эта война идет по всей территории России
       
       Она шла, не глядя под ноги. Шла решительно, не замечая плача детей. Один держался за подол матери, вторая сидела на руках.
       Я сделала попытку ее остановить: ну что там, в клубе? Что говорит комиссия? Разговаривать не хотела. Никак.
       Уже перезнакомившись со многими, я поняла, что именно эта женщина находится в абсолютном отчаянии. Не знает, как ей жить.
       Ее зовут Таисья Чучаева. Детей – Ахмет (три года) и Макка (год и восемь месяцев). Она, как и многие проживающие в «Серебряниках», из Грозного. Жили в подвалах, скитались по чужим квартирам в Ингушетии. Наконец им дали направление в Тверскую область. Обрадовалась. Знала, что здесь семья деверя. Значит, помогут. Не оставят. Оказалось, что права на жилье у Таисьи нет. Деверь уступил одну свою комнату. Жизнь Таисьи – и не жизнь вовсе. А мука-мученическая. Потому что она, Таисья, муж Леча, их дети – НИКТО. По наивности они все еще полагают, что они — граждане России. На самом деле Россия каждый день в лицах своих чиновников напоминает им неустанно, что жить они могут только в Чечне. Другого места у них в России нет.
       — Но ведь там война, — говорят бежавшие от бомбежек люди.
       — Войны у нас нет, она закончилась.
       — У нас нет жилья. За детей боимся.
       — Получите компенсацию. Построите жилье.
       — Мы ничего не получили и не получим.
       — Есть указ. Действуйте.
       Когда-то великий физиолог Иван Петрович Павлов предупреждал об опасности отрыва второй сигнальной системы (речь) от первой, когда фраза заменяет и подменяет реальность, когда речь не соотносится с жизнью. (Полный разрыв – это уже патология.) Президент, наш великий второсигнальщик, сказал, что войны в Чечне нет, а идет операция по вытеснению бандитов. Все чиновники сразу в это поверили.
       Феномен отрыва фразы от жизни многим чеченцам стоит самой жизни. Война идет и формы приобретает изощренные.
       …Таисья не жалуется. Больше всего на свете боится, что я напишу, как она живет. Если напишу, ей будет еще хуже, хотя куда уж хуже.
       Всю переписку с чиновниками Таисья держит под матрасом. Первой извлекается самая важная бумага — от полковника внутренней службы Мишина.
       «…В настоящее время программой правительства России не предусмотрено финансирование для размещения и содержания в центре временно проживающих лиц. В связи с вышеизложенным вопрос о размещении Вашей семьи в ЦВР «Серебряники» не может быть положительно решен».
       В отличие от многих, кто здесь живет три—шесть лет, Таисья новенькая. Она приехала сюда семь месяцев назад. Говорит, что приехала в третью чеченскую войну.
       — Какую третью? Что ты говоришь? – это я.
       — Да, третья… Которая сейчас с нами… там, в Чечне, и здесь…
       Вот оно что! Третья война – война с народом. Ничего себе историография!
       Третья чеченская идет по всей российской территории.
       Вот достается еще одна бумага. Серый клочок, на котором участковый милиционер выписывает десятки цифр каких-то инстанций, куда якобы он, милиционер, перечислит штраф в размере пятидесяти рублей. А потом штраф вырастет. Какой источник пополнения государственной казны!
       Из всех цифр, коими пестрит бумага, отчетливо видны именно «50 руб.» — вожделенная мечта милиционера.
       — Я тебе предупредительную о штрафе писал?
       — Писал…
       — Ну вот жди теперь.
       Таисья ждет. Она никак не может понять, из чего исходили в Ингушетии, когда направляли ее сюда, в Тверскую область.
       Одним давали официальное направление (такие я видела своими глазами). Другим вручали билеты для всей семьи на поезд. Таисья из тех, кому дали билеты. Теперь требуется направление.
       Коронная фраза людей из чиновничьих служб, куда обращалась Таисья, такая: «Нам с тобой не о чем говорить». Кто в моей стране обязан говорить с Таисьей? Муж Таисьи сейчас на временных заработках. Недавно его оштрафовали на 250 рублей за отсутствие прописки. Целое состояние для семьи.
       Работу без прописки не дают, а если дают – считай, что получишь крохи. Дадут аванс в 500 р., а через месяц работы окажется, что это цена всей твоей работы. Попробуй поспорь!
       
       Мечта о наводнении
       Полдня провожу в семействе молодых. Байсултанов Тимур. 23 года. Жена Мадина. 20 лет. Двое маленьких детей.
       Они переселились на второй этаж самостийно. На первом было холодно.
       Младшей дочери полтора года. Мать Тимура, подхватившая туберкулез в ингушских палатках, уехала в Грозный. Заклинает детей не возвращаться в Чечню. Каждый день что-то взрывается. Исчезают люди. «Живите, пока дают жить» — так звонят из Грозного. Жизнь молодых проходит в борьбе с административным ражем. Семья Тимура по санитарным нормам не может жить в одной комнате. Значит, не может жить вообще.
       Центр полнится слухами, что могут установить цену за койку, за регистрацию. Сама видела крохотную бумажку из пяти предложений, за которую надо заплатить пять рублей. Если вы отсутствуете в центре несколько дней, администрация имеет право вас выселить. А если работа за городом?
       У Мадины нет паспорта. Потерян в бегах.
       — Езжай в Чечню и сделай паспорт.
       Больше всего молодые люди любят вспоминать, как однажды их знакомили с правами.
       — Вы можете выбрать любой город. Москву, Санкт-Петербург, Оренбург…
       Теперь они на своей шкуре ощутили свои права. Иногда предлагают фантастические проекты: прописаться у кого-нибудь из жителей поселка.
       К числу административных заморочек можно отнести и такое: ходатайство о проживании должно соответствовать определенному стандарту. Допустим, вам предлагается написать, что вы подвергались преследованиям со стороны ваххабитов. А если вы их в глаза не видели?
       Стандарт – это чиновничье представление о том, что случилось с людьми. Здесь главное – что война не может быть причиной вашего бедствия. Война ведь закончилась.
       — Я вот все думаю: может быть, лучше бы с нами что-то природное приключилось. Наводнение или землетрясение, например. Была бы причина.
       Постепенно я начинаю понимать, что нахожусь не то в лепрозории, не то в резервации.
       Мадина показывает детское питание «Малютка», благодаря которому дети живы. Это поддержка от Светланы Алексеевны Ганнушкиной из «Гражданского содействия». За нее молятся.
       …Пьем чай. У меня такое ощущение, что я давно знаю этих людей, и то, что происходит с ними, — это какое-то наваждение, дурной сон. Не может страна так обходиться со своими гражданами.
       Просыпается трехлетняя Залина. Мать расчесывает светлые волосы дочери и в такт моим ощущениям произносит фразу, от которой заходится мое сердце:
       — Смотрите, как она похожа на русскую. Нам это так нравится.
       Пулей вылетаю в коридор. Мне – стыдно!
       
       Как сходят с ума
       Иду искать жилье деверя Таисьи. В двух комнатах живут муж с женой и шестеро детей. Анжела Духтаева здесь с 1999 года.
       Да, это истинная правда: с 1 августа 2002 года всех чеченцев центра сняли с питания. 63 ребенка центра не имеют пищи. О себе взрослые не говорят.
       Анжеле только на хлеб надо 35 рублей в сутки.
       Муж колотится на временной работе. Есть еще один источник дохода: когда вам присылают гуманитарную помощь из поношенных вещей, можно их тщательно отстирать и продать, не задумываясь, нужны ли они детям.
       Анжела – швея-мотористка. Таисья – вышивальщица.
       …Спасибо русским, которые жили с Анжелой в одном квартале. Спасибо! Была зачистка. Вывели отца. Поставили к стенке. Русские соседи заголосили: «Такой человек! Такой человек!»
       Отец остался жить. Что еще надо? Дети живы!
       А надо непременно направление. И вот с детьми мать добирается до Москвы. Чиновник сказал:
       — Приходи завтра. Мне надо кое-что согласовать.
       — Да я на вокзале ночую, как цыганка. Не могу завтра.
       Выгнали. Тогда Анжела оставила всех детей у двери кабинета и ушла.
       Бумагу чиновник выписал. И все время орал: «Убери детей! Выгони их!»
       Ночевали на Ленинградском вокзале. Придирались, но не выгнали. А что если в самом деле вернуться в Чечню?
       Анжела была на сносях, когда решила съездить на родину. Взяла с собой четверых детей. Теперь она точно знает, как сходят с ума в самом изначальном смысле этого слова. Это был тот миг, когда она пришла на место, где был дом. Она точно знала, что дом был здесь, но его не было. Больше того, нельзя было зацепиться ни за одну деталь, чтобы узнать то, что здесь было. И тогда она почувствовала, что потерялась в родной Чечне. По-те-рялась.
       К жизни вернули дети.
       Кто мы? Где мы?
       А это не сумасшествие — загнать людей в подвал на четыре месяца? Бомбить нещадно? Потом всю семью Сулима Умарова будут держать месяц в больнице. Выпишут дохляков, потому что больница закроется.
       Наступит день, когда к обнищавшему семейству войдут солдаты и потребуют за каждого члена семьи тысячу рублей. Для острастки всех поставят к стенке и будут палить в воздух. Слава Аллаху, что в воздух.
       Вдруг Сулим, которому 76 лет, лихо спрашивает меня, в глазах – азарт:
       — Скажи, сколько стоит человеческая жизнь? Не знаешь? Ну прикинь. Переведи в рубли.
       — Не знаю!
       — Две тысячи сто рублей! – выкрикивает Сулим.
       Ровно столько нашлось в доме. Торжественно вручил деньги солдатам.
       — Понимаешь, нас оставили в живых! За две тысячи сто рублей нас не убили. Я выиграл…
       Но после этого события Сулим ушел из дома. Тащил на себе тринадцатилетнего сына-инвалида от одного блокпоста до другого. Перед Ингушетией их держали трое суток. Спасались в лесу. И все это за две тысячи сто рублей!
       — Скажи, это нормально, что мой сын в 20 лет, здоровый и сильный, должен здесь хорониться? Я не могу его отпустить в Чечню. Его зачистят. А Кадыров уже свой у нашей власти? Уже оправдался? Чем? Скажи мне, чем он оправдался? Я что, не помню его речей против России? В Чечне все перевернулось. В органах работают те, кто воевал с федералами. Он, вчерашний боевик, может указать на твой дом: «Вчера от тебя уходил боевик». И тебе – конец. Кто говорит? Кто зачищает? Неужели этого никто не видит?
       И несть числа этим вопросам. Несть числа человеческим страданиям.
       Хочу сменить тему и спрашиваю, трудно ли общаться с директрисой. О ней ходят целые легенды по центру.
       — Сложно судить. Иногда подойдешь к ней, она скажет: «От тебя сегодня идут отрицательные волны, поэтому положительно вопрос не будет рассмотрен». Надо ждать, когда появятся положительные волны, а как узнать? – В голосе отца троих детей не то ирония, не то печаль.
       А дело в том, что директриса исповедует сахаджа-йогу, которая не есть ее частное интимное дело, а есть элемент административной стратегии.
       Майор Измайлов здесь свой. Спаситель. Второй раз привозит продукты. Весь поглощен раздачей. Ему непонятно, почему растительное масло отливают в стакан. Все оказалось правильно: семья маленькая. Целая бутылка не получается.
       Как будут делить тушенку? Всего 75 банок. Говорят, дадут на семью одну банку независимо от количества людей. Особая статья — сливочное масло. Ждут, когда масло подтает, чтобы не было крошек. Русская женщина гладит картонную коробку с маслом и не произносит ни одного слова.
       
       Добровольная депортация
       А в самом деле, кто они, живущие в этом центре? Не беженцы, потому что не пересекали государственную границу.
       Не вынужденные переселенцы, поскольку их никто… не преследовал.
       Они – временно перемещенные лица, которые со страхом каждые три месяца должны ждать регистрации. Живут без права болеть, работать. А с 1 августа у них отняли право пить и есть.
       Магомед Саитов – один из самых уважаемых людей в центре. Отец пятерых детей. У него есть замысел. Проект. Объявить добровольную депортацию мирных жителей Чечни. Место депортации – любая третья страна под эгидой ООН. Оставить боевиков наедине с федералами. Народ может спастись только так. Ведь как-то спаслись в Казахстане…
       Боже ты мой! Сталинская депортация — как мечта чеченца о наводнении. Вот дожили.
       …Вслух размышляю, нельзя ли им всем как-то получить статус беженца и уехать, допустим, в Норвегию. Там в лагере беженцев чай, кофе и хлеб дают неограниченно (сама видела по телевизору).
       Мои бредни первым прерывает Васита:
       — Да не хочу я в Норвегию. Не хочу в Германию. Хочу жить с вами. В России. Чтобы дети Пушкина читали.
       
       P.S. Домой вернулись к ночи. Машинально включила телевизор и поняла, что главная новость в стране — это наши победы на фронте мюзиклов и день рождения президента. А я-то думала, что главная новость – эта: 1 августа 2002 года чеченские беженцы лишены грошовой похлебки.
       И еще: интересно, куда девается еда от телевизионных вкусовых вакханалий? Если им не стыдно, пусть показывают. Нельзя ли мне подрядиться увозить остатки еды голодным детям в «Серебряники»? Прошу считать это заявлением всем руководителям телеканалов.

       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera