Сюжеты

ТАМОЖНЯ В ИЗВИЛИНАХ

Этот материал вышел в № 77 от 17 Октября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Начало, «Разгерметизация души», — в № 73 от 3—6 октября 2002 г. Странно говорить о белом песке Юрмалы, когда за окном уже появляется белый снег. Вмешивается детская тема «Как я провела лето», и становится смешно, тем более что это не я, а...


       


       Начало, «Разгерметизация души», — в № 73 от 3—6 октября 2002 г.

       
       Странно говорить о белом песке Юрмалы, когда за окном уже появляется белый снег. Вмешивается детская тема «Как я провела лето», и становится смешно, тем более что это не я, а лето провело меня. Сулило праздность: «ле-ле-лето в Ла-ла-латвии», а вынудило работать в отпуске. Ну кто же знал, что здесь до сих пор при слове «Москва» люди начинают жаловаться? И, если слушать всех, так постепенно и втянешься, будешь искать логику и какую-то общую правду… А найдешь парадокс: в советские времена, когда было общее пространство, мы все ощущали Прибалтику заграницей. Теперь же, когда граница действительно есть и для того, чтобы ее пересечь, надо платить деньги за визу, Латвия похожа на заброшенную провинцию России…
       
       Говорили: такой жары египетской Юрмала не знала никогда. Чайки пользовались моментом, активно загорали, а люди появлялись редко, чаще по выходным и больше в Майори, где целая сеть открытых кафешек и есть прокат. В Пумпури же есть только скамейки с одной спинкой и двусторонним сиденьем, как в электричках, выпуском которых когда-то так славилась Латвия. Теперь этот завод стоит, а на одной из таких вот скамеек на пляже сидит немолодая пара и громко-упоительно выводит в два голоса: «рамтайрам-рамтайрам — тайрамриме — рамтайриме — ла-ла-ла». Ясно, что это — припев, а суть песни: «Я горе подставлю под камень, я без песни не иду никуда, пою и не думаю о своем горе». Вот такой вот бесхитростный сюжет и объяснила мне исполнительница Зинта. Ее друг Илгварс предложил спеть еще что-нибудь, и они спели вместе на русском песню про колокольчики, очень душевно. Потом на латышском, красиво и вдохновенно, — гимн.
       — Это значит: Бог, спаси Латвию, Бог, благослови Латвию, — светясь лицом, перевела, как могла, мне Зинта.—Этот гимн впервые прозвучал в 1873-м, и сочинил его наш Карлос Бауманис. Ну, конечно же, в красной Латвии он был запрещен и за него судили.
       — А мы тихо пели,— вставил Илгварс. — Мы не забывали: Сталин хотел перемешать людей, чтоб не нашлись, а мы не потерялись. Но сегодня...
       — Нет, сегодня не только русские виноваты в том, что Латвия никак не может подняться, — сказала Зинта.
       — Нет-нет, — завторил ее друг, — в том, что у нас не получается, мы и сами виноваты, мы сами научились воровать друг у друга. И пить научились. Мы испортились.
       Это звучало, как «нас испортили». Они, такие пожилые, были похожи на маленьких обиженных детей. И они жаловались:
       — У нас есть такое слово «яниогос», что значит «красная смородина». Они обзывались: «Пельшенес»! — вспомнила Зинта
       — Да-да. Такая злая игра слов с именем предателя — товарища Пельше, — тяжко вздохнул Илгварс. — Моего деда взяли по наговору, и он умер в Сибири.
       — Вот-вот, — сказала Зинта, — это судьба многих латышей. А сегодня латыши не выгоняют русских.
       — Нет-нет,— сказал мужчина, — у нас никакой агрессии нет, там, в Москве, все понимают неправильно. Просто их слишком много, это была политика государства, считалось, что в Латвии легко получать квартиры.
       — Вот тогда вся Россия сюда приехала, вселялась в дома латышей, а теперь уезжать не хочет. Мы их не выгоняем, только хотим, чтобы теперь они учили наш язык. Наших латышей обзывали гансами, фашистами, а если кто не знал русский, так он и не считался человеком.
       — А если сегодня люди не знают латышский?
       — Они могут здесь убирать улицы, мусор, — разрешила Зинта, — или торговать — пожалуйста.
       — Да-да, — сказал Илгварс. — Это можно. Но лезть выше они права не имеют.
       Оба замолчали, и вид у обоих был в этот момент, как у маленьких московских скинят, решивших ни с того ни с сего спрятать бритые свои головы под парики, а на лица натянуть резиновые маски с морщинами-улыбками.
       
       «Лидо» — это сеть развлекательных центров, построенных в виде огромных изб. Самая большая изба в Европе — «Лидо» на рижской улице Краста — даже занесена в Книгу рекордов Гиннесса. Стилизованная под старину посуда и прозрачные лифты, игры и еда, которая готовится прямо при вас, но больше всего влекут веселые и очень живые проволочные барашки в светящихся лампочках. Они все время движутся, что-то едят, гримасничают, и отойти от них сразу просто невозможно. Рядом со мной стояли ребята и решали вслух, что им поесть.
       — Салаты, сколько бы ты их себе ни положил, — цена одна, — уверяла девушка.
       — Да, но…— парень с тремя сережками в одном ухе явно не хотел ограничиваться предложенным и разглядывал веселых проволочных барашков все плотояднее.
       На лавке за деревянным столом мы оказались рядом.
       — Артурс, — представился мне молодой человек, — а это Катя. Мы живем в Риге. А вы?
       Это было похоже на упражнение для изучающих иностранный, и я, улыбаясь, ответила в том же духе: зовут так-то, живу там-то, как поживаете?
       — Мы поженимся, — заявил Артурс, налегая на тяжко отвоеванный кусок мяса.
       — За что твой папочка откажет нам обоим от дома, — бодро-победно, без тени огорчения вставила Катя и, обращаясь ко мне, пояснила: — Понимаете, старшее поколение латышей никогда не сможет забыть и простить.
       — Тем более когда прощения никто не просит, — заметил Артурс.
       — Они никогда не свыкнутся и никогда не смирятся с тем, что…
       — Никто прощения не просит! — не то продолжил за нее, не то еще раз подчеркнул Артурс.
       Катя замолчала. Артурс заговорил:
       — Мой папа — задумчивый, философский человек. Его так все и зовут: «задумчивый Андрис». Я говорю ему: «Да, папа, много горя было у нашего народа, но скажи, при чем здесь, к примеру, Катя?». Он говорит: «Ни при чем». Но если бы ее предки жили здесь до 40-го года и были русские, кто стал бы обращать внимание на нацию? 200 тысяч русских получили в Латвии гражданство автоматом. Мы же говорим лишь о тех, чьи предки пришли в сапогах учить нас, казнить и миловать. Русских сегодня 40 процентов, до оккупации было всего 20. Нация не может восстановиться с таким большим количеством примеси...
       — А примесь — это я! — напомнила о себе Катя, потягивая фирменное пиво «Лидо».
       — Но ты — гражданка Латвии, — нашелся Артурс и чмокнул девушку-невесту в щечку. — Если ты гражданка Латвии, значит, не мечтаешь о льготно-фраерской ситуации старшего брата. Это не я так говорю, так говорит мой папа.
       — Моя мама — не гражданка, — довольно-таки бесстрастно заметила Катя. — У нее паспорт другого цвета, и там в графе «гражданство» вписано «ALIEN». Вы понимаете? — обратилась девушка ко мне, — это в буквальном смысле — клеймо, это в переводе — чужой. Инопланетный. Представляете самоощущение?
       Я сочувственно киваю ей, потому что слышу это, наверное, уже раз в десятый от разных людей и в десятый уже, наверное, раз меня коробит. Артурс видит это, он молчит, болезненно морщит брови. Отворачивается и обращается к Кате:
       — Солнце, тебе трудно было получить гражданство? Сатверсме Латвии, история, — это трудно? Там же под каждым вопросом три варианта ответа. Как тесты в ГАИ. Это трудно?
       — Мне — нет, — ответила девушка. – Но маме моей выучить вот так язык, как я, уже невозможно. Ей скоро 50!
       — И 50 лет она прожила в Латвии?
       — Почти.
       — Но разве это не цинизм? Не абсурд? Не нонсенс? — еще болезненнее наморщил брови Артурс.
       — Что? Почему? — удивилась Катя.
       Они смотрели друг на друга так, будто вот только что смолкли орудия и можно наконец друг друга разглядеть. Картина «После боя», всюду мины-ловушки, лучше не двигаться, молчать. Они не двигались и молчали.
       
       «…В от рассеется дым но флажки лишь поднимутся выше, ты вернувшись обратно в свой миф спиною услышишь пенье сопенье пенье сопенье пенье…» Я цитирую по книге, а в этой книге нет никаких знаков препинания, — это «Contraбанда». Автор — латышский поэт Юрис Куннос, умер в 1999 году в возрасте 51 года. Умирал, рассказывают, в страшной нищете, в бомжатнике.
       И сегодня много в Риге бомжей, все сегодня есть в Риге: стиль, роскошь, сеть казино, районы красных фонарей, целые стаи беспризорников, огромные территории запустения. Горстка уверенных, успешных — и очень много обескураженных людей. Без куража «глаза домов янтарно четки…. Глаза домов янтарь на четки» (Юрис Куннос). Янтаря везде и всюду полно, и бальзама фирменного, рижского просто завались, янтарь красив, бальзам целебен, и есть у Латвии граница, а куража нет. Когда государства укрепляют границы, не так-то это и страшно, есть вещи и пострашнее. Это когда границы проходят прямо по мозговым извилинам, выпирают, царапают, хоть кричи дурным голосом: «Мы с тобой одной визы — ты и я. Все бывшее пространство Союза». И дети, родившиеся уже в другом пространстве, закатаны в колючие проволоки мифов-границ.
       — Посмотрите, — говорили мне «задумчивые Андрисы», — русские живут здесь лучше латышей. Да, занимаются бизнесом, но надо знать, что это за бизнес: наркотики, торговля людьми, теракты. О чем не слышали? Как? Разве лимоновцы с красной тряпкой на башне святого Петра в Риге — по-вашему, не теракт? Да, мы хлопнули дверью, чтобы уйти от этого монстра — Советов, но при таком количестве людей с подпольными мыслями, русской мафии разве мы можем нормально развиваться? (Суть: Москва, мы не проиграли, знай, нам просто не дают выиграть.)
       — Посмотрите, — говорили мне самодраматичные Сергеи и мамы юных Кать, — у нас паспорт «негра», мы все терпим, мы аплодируем, когда Москва щелкает по носу Латвию. (Суть: Москва, а не Рига — столица нашей родины Латвии, не бросайте нас до конца, верните льготы.)
       Два невроза — невозможная потребность любви нелюбимой Москвы. Безграничная, несмотря на границы, зависимость. А просто «…великан на ходули встал ты смотри гурьбою карлики вслед. Макар один ты смотри в Тукумс гусей погнал. В болоте ты смотри другой третий ловят мух языком… В Алуксне ты смотри мужик на крышу корову завел. Ловкачи елгавские ты смотри как гвозди козыря бьют. По морю корабль плывет ты смотри ветер гуляет идет волна туда — сюда звон в ушах… Разжимаю кулак дую ничего нет…»
       Да, конечно, это снова Юрис Куннос, его книга «Contraбанда», всегда разжатые кулаки в стране, где даже море защитного цвета (недосоленное, разлюбили?).
       «Бог, благослови Латвию» и нас всех, бывших советских, таких разных и с таким одинаковым, таким стандартным набором образов врага. С таможней в извилинах, с таможней, для которой легально понятие «ALIEN», а боль, приятие и любовь — вечные бомжи, «Contraбанда»…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera