Сюжеты

ОТНОШЕНИЯ ХУДОЖНИКА С ВЛАСТЬЮ? ЖЕЛАТЕЛЬНО — НИКАКИХ

Этот материал вышел в № 78 от 21 Октября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ОТНОШЕНИЯ ХУДОЖНИКА С ВЛАСТЬЮ? ЖЕЛАТЕЛЬНО — НИКАКИХ Жириновского с «Таганки» выгнала одна театральная старушка Народный артист России, художественный руководитель Театра на Таганке Юрий ЛЮБИМОВ — фигура знаковая. Он и его театр — целая...


ОТНОШЕНИЯ ХУДОЖНИКА С ВЛАСТЬЮ? ЖЕЛАТЕЛЬНО — НИКАКИХ
Жириновского с «Таганки» выгнала одна театральная старушка
       

   
       Народный артист России, художественный руководитель Театра на Таганке Юрий ЛЮБИМОВ — фигура знаковая. Он и его театр — целая эпоха в нашем искусстве. При этом история Театра на Таганке — это не только триумф и слава режиссера, но и постоянные конфликты и противостояние с властью. Любимову довелось испытать очень многое — лишение гражданства, потерю своего театра, предательство друзей и учеников. Но и тогда, так же как сегодня, он продолжал работать, делать все, что может, несмотря ни на какие препятствия. Ведь Любимов — такой и другим не будет. В конце сентября Юрий Петрович отметил свой 85-летний юбилей...
       
       — Юрий Петрович, легко ли жить, став легендой при жизни?
       — Да так же, как до легенды. Для меня ничего не изменилось. Таганка всегда была опальной и оппозиционной. Вы думаете, она сейчас другая? Я не удивлюсь, если меня опять выгонят. Хотя в наши дни всем на все наплевать… Легенда? Я стараюсь всерьез это не воспринимать, шучу, подтруниваю над собой…
       — Несмотря на свой почтенный возраст, вы продолжаете работать без выходных, по 10—15 часов в сутки. И к своему юбилею сделали роскошный подарок: поставили «Фауста». Откуда вы черпаете такую энергию, и как вам удается поддерживать форму?
       — Наверное, я человек старой закалки. К тому же всегда старался заниматься спортом. В детстве, когда учился в ФЗУ (кстати, оно тоже находилось на Таганке), наш наставник-англичанин учил меня боксу. А здоровье крепкое от деда: он здоровый был мужик, ярославский крепостной крестьянин. Наверное, смекалистый был мальчишка: помещик его грамоте обучил. Потом обзавелся хозяйством, встал на ноги, пока его, тогда уже восьмидесятилетнего старика, большевики не выбросили на улицу, а в избе устроили красный уголок.
       — Вы верите в неслучайность совпадений?
       — Да, верю. Есть какие-то цепочки, которые тянутся через всю жизнь.
       — К вашей женитьбе тоже тянулась такая цепочка?
       — Жена, Катерина, у меня появилась вроде бы случайно, а в то же время и нет. Венгры в течение почти десяти лет приглашали наш театр, а высшие чины им все время врали: то мы не можем, то я болен. И однажды, когда мы отправлялись на гастроли в Югославию через Венгрию, я устроил скандал в Министерстве культуры и накричал на чиновников: «Зачем вы меня тогда в Югославию посылаете — в надежде, что мне там ничего не дадут, что ли? Чтобы потом меня позорить — вот он, ваш хваленый, его никто и не оценил?».
       Так я настоял на поездке в Венгрию, а там познакомился с Катериной, своей нынешней женой.
       — «Таганка» началась с «Доброго человека из Сезуана» Брехта. Известно, что у вас были неприятности и с этим, «стартовым» спектаклем?
       — Спектакль запрещали еще в школе-студии, где я его поставил со студентами своего курса. Начальство школы считало, что постановка формальна, что русской театральной школе она чужда. Не знаю уж почему — может, из-за острого текста, особенно зонгов? «Шагают бараны в ряд. Бьют барабаны. Кожу для них дают сами бараны».
       Публика кричала: «Повторить, повторить!».
       Ректор школы перепугался: «Смотрите, что вы наделали!».
       Боялся, что школу закроют, его снимут — у страха глаза велики. Спектакль потом разрешили, потому что отзывы были хорошие. Меня сперва назначили на место Эфроса в Театр Ленинского комсомола, а его — на «Таганку», а потом произвели «рокировку» — решили загнать меня подальше.
       — С Анатолием Васильевичем Эфросом судьба сводила вас потом не однажды.
       — Он был замечательным режиссером — со своим вкусом, стилем, взглядами, со своей эстетикой. Но оказался надломлен властями. Которые мало изменились и по сей день: условия игры другие, другие ставки, сроки, а лица — те же.
       — Интересно, вы помните, как возникли строчки Вознесенского «Мой кумир меня взял на премьеру, и Любимов — Ромео»?
       — Конечно, ведь это было, когда Пастернак привел в наш театр на премьеру «Ромео и Джульетты» молодого Андрея Вознесенского. Я играл Ромео. После спектакля Борис Леонидович пришел за кулисы и своим характерным голосом говорит: «А вы меня чуть не убили…». Оказывается, во время дуэли Ромео конец шпаги отлетел и вонзился в спинку кресла между Пастернаком и Вознесенским.
       И видите, как эта цепочка пошла дальше. Потом я ставил «Гамлета» в переводе Бориса Леонидовича, потом «Доктора Живаго» с музыкой Альфреда Шнитке, так что моя жизнь прочно связалась с Борисом Леонидовичем. Или такая же цепочка связи через Эрдмана с Булгаковым. Они дружили, а я дружил с Эрдманом, и произошло чудо: мы сыграли «Мастера и Маргариту» при старом режиме. Спектакль сто раз должны были закрыть. Но дело было в том, что, пока чиновники все выясняли и выясняли, кто же мне разрешил постановку, спектакль тем временем шел.
       — Какие отношения складывались у вас с актерами «Таганки», ведь среди них столько звезд?
       — В основном нормальные, рабочие. Актеры знают: если перехожу на «вы», то только для того, чтобы сказать: «Будьте добры, уйдите с репетиции».
       — И часто переходите на «вы»?
       — Редко, но случается. Никто не застрахован от срывов, наверное, и я с кем-то бываю груб. Помню, шли тяжелые репетиции «Гамлета», а Володя Высоцкий начинал спектакль с того, что пел стихотворение Бориса Леонидовича «Гамлет»: «Гул затих. Я вышел на подмостки…».
       Именно так я и представлял себе: знаменитый бард играет Гамлета, откладывает гитару — и: «Я играть согласен эту роль». И вот на репетиции Высоцкий произносит: «Я вышел на подмостки», резко выделяя местоимение «я». «Вышел? — говорю. — А теперь иди отсюда». Он ушел и запил. Это было, конечно, дурно с моей стороны, но я не сдержался, потому что он очень плохо репетировал.
       — Теперь сожалеете?
       — Чего уж жалеть… В работе надо уметь прощать друг друга, я же им тоже прощал черт-те что. А уж Володе сходило с рук такое…
       Когда он умер, Давид Боровский пришел ко мне в пять утра. Я лежал больной, сын Петя был совсем маленьким. Катя очень испугалась назойливых звонков в дверь: в пять утра к больному человеку пришли — арестовывать, что ли? А тут вошел Давид и произнес историческую фразу: «Ну вот и кончилась ваша тяжба с артистами за Володю». То есть мне постоянно предъявляли претензии в том, что я все ему прощаю.
       — Упреки были справедливыми?
       — Не думаю. Однажды, когда он того заслужил, я его уволил на полгода. Мне казалось, что этим я Володю спасу, заставлю задуматься… Не получилось. Уже потом я узнал, что он страдал потомственным алкоголизмом.
       — Театр на Таганке был любимовским, но публика-то шла на Высоцкого. И отчасти на других актеров.
       — Это потом уже говорят, как замечательно играет тот или иной актер, но исходит-то все от режиссера. Появился Вахтангов — и родился Вахтанговский театр. Точно так же возникли театры Мейерхольда, Станиславского и Немировича-Данченко. Режиссеры умерли — умерли и их театры. При чудовищном российском дилетантизме режиссеру приходится слишком многое держать в голове. Когда сезон кончался, все уходили в отпуск на два месяца; возвращались — и никто ничего не помнил: ни помрежи, ни осветители, ни радисты. И только один старый идиот Любимов все должен был держать в башке. Может быть, именно это и помогло мне выжить на Западе. Я много знаю про свою профессию, меня трудно обмануть; прекрасно понимаю, что такое сметы, — и не ношусь в эмпиреях. Поэтому я смог работать во многих странах и сотрудничать с огромным количеством замечательных коллективов. Финны, немцы, Ковент-Гарден, Ла Скала, Мюнхен, Гамбург, Штутгарт…
       — Поговорив о высоком искусстве, хочу спуститься на грешную землю и спросить о том, как, на ваш взгляд, должны строиться отношения художника с властью?
       — Желательно никак. Идеальный вариант — это когда власть и художник существуют сами по себе.
       — Такое возможно?
       — Конечно, возможно, почему бы и нет? Правда, у нас в стране все время переходные периоды, и ничего не понятно.
       Что касается лично меня, то когда мне на сцене удается сделать что-то приличное, ощущаю, что живем и не в такие уж плохие времена. Мы привыкли мыслить глобально — народами, эпохами. Я же люблю говорить от своего имени и все рассматривать с точки зрения себя. Для каждого из нас идут свои времена. А власть что? Пусть занимается тем, для чего она и существует: создает условия, чтобы ее подданные получали приличную зарплату, жили, как люди. Зачем про нее говорить? Это же не женщина, которая может нравиться или нет. Политики делают свое дело, а мы должны делать свое.
       Помню, как несколько месяцев назад на «Братьев Карамазовых» пришел Жириновский. И в антракте принялся объяснять публике, кто главные враги русского народа.
       Первый, по Жириновскому, — это Достоевский, второй — Солженицын, третий — я. Он пытался и меня вовлечь в эту дискуссию, но, к сожалению, или, скорее к счастью, к тому моменту я уже уехал из театра. Выступление депутата Госдумы завершилось довольно забавно: на него набросилась какая-то старушенция с криками: «Вон отсюда, нечистая сила! Чтобы духу твоего здесь не было!».
       — Да, Жириновский — известный клоун, но ведь вы и со многими вождями были в конфронтации?
       — С Хрущевым я не успел пересечься, потому что его сняли. Но мне кто-то из чиновников успел сказать: «Что это у вас: прънять, прънять? Вы что, намекаете, что Никита Сергеевич неправильно говорит?». Я — им: «Пусть говорит правильно!».
       А вот Брежнев меня два раза восстанавливал на работе. Наверное, он любил театр, или, скорее всего, помощники попадались хорошие: положили на стол письмо, подчеркнули места, которые надо прочесть. Хвалили ему спектакль «А зори здесь тихие». Он даже хотел с Никсоном приехать — посмотреть «Зори..» или «Гамлета». Поставили в моем кабинете мебель финскую, туалет сделали… Спасибо Леониду Ильичу.
       — Царившую раньше цензуру в наше время сменил рынок. Вы как режиссер и руководитель на него ориентируетесь?
       — Нет. Когда на Западе у меня спрашивали: «Вы у нас работаете по-другому, чем в Советском Союзе?» — говорил, что точно так же, как и в Театре на Таганке. Слава богу, мне всегда удавалось удержаться от того, чтобы идти на поводу у публики. Спектакли я ставлю, исходя из какого-то своего чувства и вкуса, в надежде, что это будет интересно не только мне, но и другим людям. Ведь если меня что-то задевает, то не может быть, чтобы это было интересно только мне одному.
       — Юрий Петрович, сейчас вы известны главным образом как режиссер, но вы еще и актер, у вас 30 ролей на сцене театра Вахтангова (в том числе и Сталинская премия за игру в спектакле «Егор Булычев и другие»), 18 ролей в кино. Остается ли у вас время на актерство?
       — Должность руководителя — она, как спрут, высасывает почти все время. И все-таки немного играю. Одна из последних актерских работ — роль Сталина в спектакле «Шарашка» по Солженицыну, который мы поставили в 1998 году к 80-летию Александра Исаевича.
       — Можете ли вы в двух-трех словах сформулировать свое жизненное кредо?
       — Коротко на этот вопрос ответить очень сложно. Но если все-таки сказать о самом главном, стараюсь меньше врать и делать все, что могу, в силу своих возможностей и отпущенного мне Господом Богом таланта. Ведь его не убавишь и не прибавишь, никакие разговоры, никакие хвалебные или ругательные рецензии на самом деле ничего изменить не могут.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera