Сюжеты

ОДИНОЧЕСТВО БЛИЗНЕЦА

Этот материал вышел в № 83 от 11 Ноября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Два самых близких существа — отец и дочь — оказались связанными с ненавистными органами Петроград — Москва Крестили Абрама в день св. Фомы, и стал он Александром Фомичем Фоминым. Смолоду был храбрости необычайной и до баб лютым. В 1916...


Два самых близких существа — отец и дочь — оказались связанными с ненавистными органами
       

  
       Петроград — Москва
       Крестили Абрама в день св. Фомы, и стал он Александром Фомичем Фоминым. Смолоду был храбрости необычайной и до баб лютым. В 1916 году пошел на войну, участвовал в Брусиловском прорыве. Вступил, конечно, в партию большевиков. Служил мастером в типографии «Монетный двор».
       Настоящая жизнь была в Петрограде, на сломе времен, в красном зареве. А в оккупированной Варшаве ловить было нечего, да и скучно, как в провинции. В том же 16-м году Анелька из обедневшего шляхетского рода Крушельницких сбежала в Россию. Подвода, что захватила ее до столицы, стала аккурат против «Монетного двора». Из ворот выходил кудрявый красавец-выкрест и как повернул за маленькой ножкой на стоптанном каблучке, так и шел, пока не уперлись в заставу. Дальше идти паненке было некуда. И нашептал кучерявый в розовое ушко про красных ангелов революции, и сказала гордая паненка: «Коханый!».
       Быстро-быстро поженились двое чужих российской земле людей, еврей и полька, и принялись засевать эту кровавую землю своим семенем.
       Валечка была младшая.
       Меньшим был и Ваня из тринадцати детей смоленского хозяина Власа Злобина. В другие, страшные годы обступила бы с кольем деревенская голь и пьянь: «Кулак!». А тогда Злобин был просто толковый и крепкий мужик. Стукнуло ему, когда родился последыш Иван, 80, а жене его шел шестьдесят пятый год.
       Иван вырос, выучился хорошо стрелять и пошел в ЧК. Сирота из крестьян, новая власть таких уважала. За наган и кожанку, за холодную голову и горячее сердце полюбила его Валечка Фомина, барышня из рабочей семьи, где в строгом секрете держалось еврейское прошлое папаши, а пуще – дворянство матушки.
       Поухаживал Иван за Валентиной недолго, больно молода была: «Не морочьте мне девочку, — Александр Фомич, хоть и храбрец, отводил пред чекистом библейские очи: – Благословим».
       Ну и расписались. Шла вторая война, но Ивана не призывали. Был он уже не рядовым чекистом, а в крупных чинах: служил в охране Сталина. И на Ялтинской стоял за большими спинами, и на Тегеранской…
       Сразу после войны, в 46-м, родилась Наташа. Иван Власыч к тому времени работал «в системе МИДа», как говорили в семье. Другими словами, в разведке. Поэтому говорили-то тихо и мало. С годами появился на лацкане и значок «Почетный чекист». Но это уже потом, когда Иван вернулся из-за границы, а Валентина с младшей дочкой Инной – из Потьмы.
       
       Потьма
       Шла последняя волна репрессий, 51-й год. О своей второй беременности Валентина Александровна узнала уже в лагере.
       Этапировали Валю в Мордовию, в гиблые места, и будь это десятью годами раньше — не сидеть бы нам с Инной Ивановной, соседкой моей по даче, и не гонять чаи.
       За что попала в этот уже редеющий, но все еще жадный гребень именно ее мать? За мужа-разведчика? Отца-еврея? Мать – польскую дворянку? Кто донес? Ответов не было, потому что вопросов не задавали. Не имели такой привычки.
       От непосильного труда, адских холодов, чудовищного быта месяце на третьем случился, конечно, выкидыш. Беременна Валя оказалась двойней. Но скинула только одного! Тут бы написать интересную повесть о поиске двойника… А может, его-то, своего близнеца, сохраненная Богом Инна как раз и ищет всю жизнь…
       Чтобы не мешать карьере мужа и надеясь, что Иван поможет, Валентина с ним заочно развелась. Помощь не пришла. Да и жив ли он был? Измученная Валя мужа похоронила и вестей не ждала. Доля души, где любовь и огненные цветы, отмерла, увяла в ней первой. Так и отмирало внутри по кусочку, пока не превратилась веселая барышня в равнодушную, хмурую тень…
       В лагерной больничке за два месяца до срока появилась на свет никому не нужная девочка Инна. Маме дали чуток оклематься — и за работу. А Инну сразу забрали. До трех лет деток держали при лагере – мамаши могли навестить, выбрать вшей, подкормить. Хотя молока почти ни у кого не было. Жевали хлеб и давали пососать.
       «Мама говорила мне, что я для нее с самого рождения была помехой. Рабочую пайку – восемьсот граммов хлеба – надо было делить со мною. Комплекс, что я мешаю маме, так и остался. Я честно старалась ее полюбить. Но тепла между нами не возникло…»
       Росло в «ясельном» бараке десятка два синюшных, недоношенных личинок, мало похожих на детей, да и на людей. Тихие, шелудивые котята. Скорее даже, крысята. Старшина МГБ нянька Стефания ревела, входя поутру: «Шо, жидовня, трохи подыхаемо?!». Жидовня пищала, типа, что не сдохли пока… «Обосрались?» — «Не шибко…»
       Есть хотелось постоянно, даже когда еды стало вволю.
       «Помню только хлеб. Липкий, как пластилин. Задача была высушить его около печки и притом не заснуть: чтоб не слопали. Однажды караулю свой сухарь, уголек из печки упал и прожег платьице. Я очень горько плакала».
       Потом маму расконвоировали. Жили в лагере, но работала теперь Валя за колючкой, где общалась с «вольняшками». Денег не было, мама копила «на ларек», на курево. Мордовская женщина приносила для Инны молока. Впервые за четырехлетнюю жизнь ее пожалели. В лагере прожили до 56-го года. Таких больших (пятилетних) детей рассылали по детдомам. Но в хрущевском бардаке было уже не до «врагов народа», а тем более не до их лагерных засранцев. Инна осталась при маме.
       
       Москва
       «А в 57-м нас реабилитировали. Вернулись в нашу шикарную квартиру на Фрунзенской и стали ждать отца. В коридоре я училась кататься на велосипеде. Очень любила сырую картошечку. Апельсины-яблоки – не понимала. «Картохочку» погрызть бы».
       И он вернулся – живой и здоровый Иван Власыч. Вернулся, найдя совершенно сломленную, ко всему равнодушную жену, которую, однако, «простил» и принял такой, какою она стала. Так, разведенными, и дожили до самой серебряной свадьбы.
       В этот день они вновь сочетались браком – чтобы умереть мужем и женой. Впрочем, умерли родители Инны в глубокой старости, и хоть не в один день, но в один год. Оставалась, видать, паутинка, не истлевшая в адской рутине предательств.
       Итак, в запущенной квартире с неистребимым лагерным запахом и полубезумной мамой объявился папа – элегантный, пахнущий кожей и хорошим одеколоном. И неожиданно обнаружил здесь птенца с прозрачными веками: робко обожающую его дочь. Инна ждала отца все шесть своих лет. И полюбила со всем пылом, который не могла обратить на далекую, замкнутую мать.
       «Я не придавала значения, что все эти годы он нам не помогал, и если бы не бабушка с дедушкой, вряд ли мы с мамой выжили. И любила его потом всю жизнь. Больше всех. Двух людей на свете я любила: бабушку и его. Ни в чем его не обвиняла и безгранично ему верила. До сих пор папа остается для меня вне критики, самым настоящим другом, образцом настоящего мужчины, отца и мужа. С мамой ведь после лагеря было невыносимо. И как же он был к ней снисходителен! Ее ничто не интересовало. По сути, она была мертва. Отстранилась от домашних дел, занималась цветочками… Она и не скрывала, что не любит меня. Синдром недолюбленности преследовал меня всю жизнь. Мамой была мне бабуля. Но там свое горе. У деда — гангрена, он теряет ногу. Бабуля становится сиделкой».
       Папа взялся за воспитание одичавшей на зоне дочки. Звал Инессой – в честь Арманд. Железной рукой принялся искоренять лагерные комплексы.
       Как раз открылся интернат для детей, чьи родители работают за границей. И опять Инессу – на казенный кошт.
       «Было мне семь лет. Жили все вместе, большой семьей в большой отдельной квартире. Но папа полагал, что мне будет лучше в интернате. Дома, считай, и не понюхала. Не надо думать, что отец меня не любил. Если кого и любил, то меня. Он был сильный человек и знал жизнь с ее не самых ласковых сторон. И хотел закалить меня, чтоб я сумела выдержать все тяготы и не сломаться».
       Срок, что мотала Инна в интернате, оказался меньше, чем выделил на «адаптацию» папа: всего месяца полтора. Детки издевались – одета бедновато, говорит неправильно. Пришла на кухню: «Не дадите мне сырой картохочки?». Все в хохот… До слез ощущала свою инородность, имя которой – «зона».
       Папа сжалился. Инесса вернулась домой, пошла в школу. В школе съела котлету и чуть не померла от дизентерии. В больнице валялась месяца три и стала уж кончаться от кровавого поноса. Приехала решительная бабушка Анеля, посадила на санки – ходить Инна уже не могла – и увезла сюда, на дачу. На отварах и с Божьей помощью Инна вновь выжила.
       
       Южная ночь
       В школу пошла поздно, 17 исполнилось в девятом классе. За хорошую учебу папа премировал Инессу путевкой на теплоход «Победа».
       Попутчик был военврачом. Выправка, белые парусиновые костюмы, ласковые глаза, ароматный табак. 33 года. (Возраст Христа: Инна знала, в церковь ходила с детства, потихоньку, отдыхала в сладком тепле свечек от горечи жизни…) Душа, как известно, ждала – кого-нибудь, хотелось любви, и музыка играла так весело. Михаил Георгиевич дружески трогал за плечо, совместно любуясь побережьем… Ухаживал деликатно. На «вы».
       Он ей – про море, она ему – про папу, про бабулю. Смеялась, что влюбчивый дед увлекся в эвакуации девицей моложе его дочки. А бабушка посмотрела на это дело да и уехала в Москву. И написала записку из одного слова: «Живи». Ну а через месяц он приехал к ней. И когда дед уже был парализован, попросит, бывало, у бабули утку, а она: пусть тебе твоя курчавая приносит! «Я, говорят, вылитая бабушка», — добавляла Инночка простодушно. А веселый военврач шептал в розовое ушко: «Если смерти, то мгновенной. Раз, и готово, чтобы никаких уток».
       Миша десять лет отслужил на Северном подводном флоте, подумывал, старый холостяк, об отставке. И не только об отставке. Губки бантиком, туфельки из «Детского мира», крошечные… Юбка, длинноватая для пионерской фигурки, но оттого в простоватой зажатости проступала непростая стать, и стоптанные каблучки стучали так горделиво! И взгляд – ясный, в упор. Чем не жена морскому офицеру?
       На стоянке позвал в горы за ежевикой. За руку цеплялась доверчиво, а коснулся коленки на крутом спуске — отпрянула и юбку одернула.
       «Он тогда сказал мне: «Инночка, нельзя так доверять мужчинам. На моем месте мог оказаться человек с другими намерениями». Какие еще намерения? Ничего не поняла».
       Миша уехал в Североморск, год переписывались (втайне от папы). Оставались на «вы», но в невестах Инна себя уже числила. Выйдя в отставку, доктор явился к отцу невесты. «Стыдно советскому офицеру обольщать школьницу!» — выгнали жениха вон.
       Но Инна была дочерью своего отца. Решений не меняла. 29 июня получила аттестат, 10 июля они расписались и уехали в Сочи.
       Прошло семь месяцев. Жили отдельно, терпеливо дожидались родительского прощения. Жизнь удавалась. Молодая жена училась на историка. Михаил работал анестезиологом. Возвращаясь с суточного дежурства после бессонной ночи, не заметил грузовика. Раз, и готово. Как мечтал.
       
       Ячейка общества
       «Когда я смотрю на свою 27-летнюю девочку, думаю об одном: как она будет без меня? Отец об этом, видимо, думал всегда. Пусть тебе трудно, но еще труднее будет, когда я не смогу помочь. Он был прав».
       В семью Инна уже не вернулась. Разменяли большую квартиру. Родители остались с сестрой, у которой родилась двойня. Инна – с бабушкой, уже совсем старенькой. Перевелась на вечернее в историко-архивный, работала в Центральном архиве армии, получив доступ к документам, как говорит, «весьма своеобразным».
       «Но вся эта циничная ложь — о Космодемьянских, о Кошевом, как доили легенду их родители, – меня не потрясла. Я испытала эту идеологию на своей шкуре. А после смерти Миши, как старуха, вообще потеряла способность к потрясениям…»
       Потрясений не хотелось. Если что и несло парус одинокого близнеца сквозь туман, то лишь одно страстное желание: воссоединиться, наконец, с половинкой целого, с двойником, потерпевшим крушение 23 года назад.
       Одноклассницы одна за другой выходили замуж, рожали детей. А Инна сидела в архиве. Потом шла в свою пустую квартиру, откуда вынесли недавно бабушку, желтую и сухую, словно соломенная кукла. И ложилась на диван читать любимую «Сагу о Форсайтах». Глянув раз в зеркало, ужаснулась: там явственно шуршало в пыли бледное существо без возраста и пола – архивная мышь.
       Ярко накрасила губы и побежала в кино – одна, в панике, как бегут в милицию или больницу.
       Шел фильм «Девчата», где всем хотелось любви и семьи, как и Владимиру Викторовичу, неполных сорока лет инженеру-конструктору из секретного ящика, человеку прекрасному, но втайне пьющему. Владимир Викторович забывал смотреть на экран. Отвлекала соседка, сидевшая прямо, как отличница за партой, сцепив на коленях руки.
       Для начала Владимир Викторович пригласил Инну на «Пиковую даму» в Большой театр. «Девушка с манерами», — переглядывались за столом добрые мама и папа Владимира Викторовича. Они мечтали о внуках.
       «Он мне не нравился. Но я всех по привычке сравнивала или с папой, или с Мишей. Никто не выдерживал. А Володя чем-то был похож. Ну не всегда же замужество – полет с закрытыми глазами…»
       Пять лет добивался Владимир Викторович Инны. И ни разу за пять лет не брал при ней ни капли в рот. А когда расслабился и потянулись, неделя за неделей, мрачные и тяжкие запои, было уж поздно. Родилась дочка.
       «За год до того, как Оле идти в первый класс, я пошла работать в школу. Между дочкой и работой всегда выбирала работу. Кувыркалась там с утра до ночи, мне были очень интересны чужие дети. А Оленьку вырастила свекровь. Бабушка, как и меня».
       История семьи ее родителей повторялась. В другой форме, с другой расстановкой сил, с иными векторами, но в главном та же: холодным был дом. Все смотрели друг мимо друга. И даже единственная материнская страсть – цветы – передалась Инне. Целым лесом сплетенных ветвей отгородилась она от мужа и дочери. От семьи, о которой мечтала с детства. Воспитанная отцом, Инна никому не прощала слабостей. Владимир сказал ей: «Ты превратила меня в тряпку, вытерла ноги и ужаснулась, с кем живешь».
       Развелись, когда Оле было три года. И Володя стал добиваться жены вновь. И вновь попытали счастья. И было неплохо. Без тяжких запоев, с цветами и семейными обедами. Инна была счастлива с учениками, Владимир — с Инной, Оля – с бабушкой и дедушкой.
       «Тогда я не понимала, что надежно – это и есть хорошо. И бросилась однажды в такую пучину… Мексиканский сериал. Сразу сказала Володе: жить с тобой больше не могу, прости. А там… ничего хорошего, конечно, не вышло. Вскоре умер отец, а с ним – и немножко я. Через год умирает мама. Через три недели – сестра. Все эти смерти раздавили меня. Я поняла, что никому уже не смогу дать счастья. И решила жить одна».
       Речь Инны Ивановны очень правильная, книжная – она словно компенсирует годы детского и отроческого косноязычия. Как жизнью напролом Инна компенсирует годы, склеившие ее душу пластилиновым хлебом.
       
       Дача
       Десять лет назад она перебралась на дачу, где бабуля вернула ее к жизни. Так сказать, на ПМЖ.
       А у Владимира Викторовича от беспробудного пьянства и горя отнялись ноги, стал он инвалидом. Тяжелобольного Инна бросить не могла. Возила продукты, кормила, стирала-убирала… И снова поженились – в третий раз! Когда-то Володя играл в юношеской сборной страны по футболу. Инна помнила это и, массируя мужу ноги, твердила: ты спортсмен, ты сильный, ты сможешь! И он поднялся. И вот тогда она уехала окончательно.
       Дачка небольшая, старая. Две комнаты, терраска, 76 горшков с цветами, огород. Удобства на дворе, отопление есть, но зимой продувает. Десять лет – верная компания кошек и собак. Володя приезжал подхарчиться.
       В полпятого Инна Ивановна вставала, гуляла с псом и электричкой в 5.40 ехала в Москву, в школу. Приходила первая, заставала ночного сторожа. Звонила Оленьке.
       После РГГУ Оля служила в ФСБ. То, что два самых близких существа – отец и дочь – оказались связаны с ненавистной «конторой», научило Инну Ивановну не задавать вопросов. Отсекать человека от его служебных функций, делая вид, что этих функций не существует… Замуж Ольга не хочет, живет по-прежнему у бабушки с дедушкой, которому исполняется 90 лет, он абсолютно здоров и еще, даст Бог, поживет.
       Прошло десять лет. Преподавала историю. Однажды спросила: как вы думаете, кто победил в гражданской войне? И мог ли там быть победитель?
       «Я подводила ребят к мысли, что Россия убивала сама себя, что эмиграция была началом размывания генофонда, уезжали лучшие. Для меня пример патриота и офицерской чести – Антон Иванович Деникин. Директор имела со мной беседу. Я сказала: «Историю я учила не совсем так, как вы, и не только потому, что вы — географ. Говорю и буду говорить то, что считаю нужным».
       Из школы Инна Ивановна ушла задолго до пенсии.
       Электрички ходили вне всякого расписания, на железной дороге творилось что-то несусветное – как, впрочем, и в стране. И она первый раз в жизни опоздала. И еще раз, и снова извинилась. А в третий – расплакалась и объявила своему выпускному классу: «Я обязана проявлять сочувствие к вам, но быть объектом вашего сочувствия не могу». И в тот же день написала заявление. «Папа будет присылать за вами машину!» — сулили (скулили) дети. Только этого не хватало на старости лет. Слава богу, ни у кого еще не была приживалкой.
       «Дети не забывали меня, встречали здесь Новый год... Я так устала, что безделье было счастьем. Можно сидеть и смотреть, как качаются деревья… Или часами бродить по лесу. Навестить родные могилы. Часто стала посещать храм. Теперь я могу заняться своей душой».
       

      
       Р.S. У Ильдара три года умирала жена от рака печени. Поэтому военную службу он бросил и нес другую вахту. Похоронив жену, маялся одиночеством, нашел себе подругу – здесь, в дачном поселке. У нее и познакомились.
       «Бабушка меня учила: не суетись, сиди на печи, счастье тебя само найдет. Да и чего суетиться? Обоим за пятьдесят, он вдовец, я при Володе – соломенная вдова».
       Инна Ивановна ходит в местный храм, который особенно любит потому, что его великомученики Борис и Глеб – близнецы. «А можно с тобой?» — попросился раз Ильдар, православием не охваченный. Ставя свечку к старописанной иконе святых братьев, забранной стеклом, увидела она свое отражение, а рядом – отражение Ильдара. Стоят об руку, как близнецы темноликие.
       Венчаться. Такое решение приняла Инна Ивановна Злобина, земную жизнь пройдя, можно сказать, до половины, ибо все ее предки были долгожители. И пришла с этим к Владимиру: «Отпусти! Хочу все начать с начала». По отчеству Ильдара никто не зовет, слишком трудное. Да и чужеверное имя заменили давно на привычное русскому уху. Татарин он. Абсолютно непьющий мусульманин. Крестили Ильдара в прошлом году на Илью-пророка. И стал он Ильей. Как и был для русских знакомых. А через два месяца, на Покровский пост, их обвенчали. Инна покаялась, что брак-то третий, а батюшка говорит: в этом – жертвенность.
       «Раз в неделю встречаемся с Володей на Сходне, покупаю сумку продуктов, из сада свое волоку. А как же иначе – он не может ни подработать, ничего. Илюша привозит меня с кошелками и стоит за переездом, чтоб Володе не так больно было. Вот такая пенсионная любовь. Сдаем с Ильей в Москве нашу площадь. На эти деньги все и живем: мы, Володя, бабушка с дедушкой и Оле подбрасываем, хватает. В консерваторию уже не езжу, в театр – только в Малый, там билеты дешевые. Книги старые люблю перечитывать. «Мадам Бовари» — хоть по двадцатому разу. Сережки Илюша купил – в гости ходить, к соседям».
       Инна Ивановна отдыхает. Встает в семь, а когда и в восемь. Возится в саду. Посадила мне под окнами сирень. Капризный кустарник, но у нее и лопата корни пустит.
       Дачники. Близнецы. Рабы Божьи.
       Я доходила до Борисоглебской церкви на лыжах. Это далеко: через речку, мимо обветшалой усадьбы XIX века, мимо родника, лесом и полем. Усилиями отца Алексея с помощью прихожан к церкви проложили дорогу. Теперь из усадьбы по этой дороге прямо приходишь к храму.

       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera