Сюжеты

СНЫ МЕРТВЫХ КАК ЖИВЫЕ КАРТИНЫ

Этот материал вышел в № 83 от 11 Ноября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

К десятилетию театра «Et Cetera» поставлена драма столетней давности Какой ясный, северный, петербургский спектакль — «Игра снов» Августа Стриндберга в театре «Et Cetera»! Глубокое небо задника прорезают черные рамы. Падают кисейные...


К десятилетию театра «Et Cetera» поставлена драма столетней давности
       

  
       Какой ясный, северный, петербургский спектакль — «Игра снов» Августа Стриндберга в театре «Et Cetera»!
       Глубокое небо задника прорезают черные рамы. Падают кисейные занавесы. Горит огонь, блещет серебряный шлем, меняется свет. Вот серое небо в канун осеннего шторма, вот майское голубое, с розоватыми рассветными облаками, вот октябрьский, терракотовый злой закат в зеленоватых тенях. Сезоны и часы изменяются мгновенно: точно «Некто в Горнем» играет в бисер светилами и осью заштатной жилой планеты... Но это всегда — небо Севера и горизонт побережья.
       Ходят черные широкие полосы, кадрируя все это — как в стекле «волшебного фонаря» 1900-х. Взвивается кисея. Справа застыли лощеные юноши во фраках. Один держит горящую свечу, другой — чучело голубки. Три девушки в локонах, в псевдоклассических розоватых платьях Граций, поднимают над собой зеркальный шар — сюрреалистический глобус в огнях...
       Режиссер Григорий Дитятковский, сценограф Эмиль Капелюш и художник по свету Глеб Фильштинский выбрали «темную», самую аллегорическую пьесу Стриндберга. Найден точный зрительный ход: на сцене — почти живые картины в духе полотен конца ХIX века, живописи неоромантизма и декаданса, ныне почти забытой. Мизансцены меняются: прерафаэлиты или Альма-Тадема? Беклин, мэтры мюнхенских Сецессионов? Или французы — Гюстав Моро, Пюви де Шаванн? Или модный тогда Мейсонье?
       В мистической притче Стриндберга Агнес, дочь бога Индры, раздвигая покрывала Майи и прочую философскую бутафорию югендштиля, спускается к людям. Их жизнь горька, полна болей и обид, невыносима... Туманная символистская Скандинавия 1902 года являет нежной Агнес все свои трагедии.
       ...Щеголеватый офицер упрекает умирающую мать: в детстве его строго наказали за пропажу монетки. А он монетки не брал. Вся жизнь под гнетом несправедливости пошла вкось! Но мать, в дальнем сиянии смертного одра, напоминает: он когда-то порвал и спрятал в ореховом шкафу книгу «Швейцарский Робинзон» — а наказан был его брат. Теперь карма в равновесии.
       А вот Влюбленный: семь лет он ждет у оперы с букетом белых свадебных лилий певицу Викторию. Она обязательно к нему выйдет... А вот Старый Поэт. Он знает, что безмерно грешен. Верный своему дару, он не стал ни купцом, как мечтал отец, ни пастором, как хотела мать. И тем разбил обоим сердца...
       «Жалко людей!» — нежным девичьим голосом плачет Дочь Бога. (Агнес играют Мария Скосырева, Ксения Лаврова-Глинка и Наталья Благих. Здесь все амплуа — в логике туманного сна Поэта — переходят от актера к актеру).
       А вот сама Агнес покорно входит в череду людских страданий: она полюбила и вышла замуж. Родился ребенок, и он почему-то часто плачет. В маленькой квартире Небесной Странницы пахнет капустой. Пол нечист: Лина, единственная служанка, не справляется со всей работой. Муж, молодой адвокат, хмур, озабочен, экономит на угле и рыбе. Агнес была готова к чистой и гордой бедности, к самоотверженному служению ближним...
       Но к такому вот экзистенциальному ужасу филистерства — конечно, нет.
       Текст пахнет своим 1902 годом — как лиловая дырявая перчатка в комоде, как тростниковая этажерка в коридоре коммуналки, как старый Чтец-декламатор с балладой «Сакья-Муни» декадента Мережковского. Новоарбатский зритель 2002 года испытывает странные чувства. «Жалко людей», еще не знающих, что их драмы — драмы идиллического Золотого века Европы. Жалко пылких петербургских читателей Стриндберга 1910-х годов — эти-то узнают холод и мрак грядущих дней в полной мере. И почти два часа без антракта зритель, не отрываясь, смотрит живые картины — сны мертвых.
       В тумане, в сиянии закулисья, на платформе проезжает певица Виктория в кисейном хитоне и блистающем шлеме с каскадом перьев — розоватых, карминных. Расклейщик Афиш в странном костюме шута, с зеленым сачком ловит рыбок... Служанка в белом чепце и фартуке, в зеленоватой, осенней, квартирной, очень протестантской полутьме клеит белые полосы по окнам. Агнес играет огромным темно-синим покрывалом звездного неба — бесконечно долго, медленно падают, ложатся, блещут бисером складки ночи. В тумане, в сиянии возникает письменный стол Адвоката тех лет (или Поэта) — как он мистически красив со своей телячьей кожей переплетов, перьями, стопами бумаг, мерцанием свечи, тусклым золотом обрезов и латунью чернильниц!
       Агнес уходит от мужа и ребенка: грубая простота существования не для Божьих Детей. Вышние сны о вещах и душах, эйдосы Платона, попадая к людям, искажаются в кривых и серых извилинах их мозга.... И это не исправить.
       И вот бедолага Адвокат (Алексей Осипов), в зеленоватом плаще, почти рубище, с растерянно повисшими жидкими усами, астеничный и золотушный, смотрит вслед Небесной Страннице, вслед погребальным дрогам жены. Идет дождь... Вся его фигура полна смиренного, обреченного отчаяния. Складки зеленоватой рогожи, слабые локти, сутулые плечи заменяют строки монолога.
       Звенит смех в небе: Вышние Существа играют зеркальным шаром земли.
       Режиссер, по Мейерхольду, может ставить и телефонную книгу. Петербуржец Дитятковский ставит телефонную Книгу мертвых: все «проклятые вопросы» туманной пьесы проверены цензурой и вычеркнуты ХХ веком, все контакты оплавлены коротким замыканием истории, все звонки на черной лестнице вырваны с мясом, а абонентов прибрали Соловки, Кресты и блокада. Декадентская мистерия 1902 г. наивна, как книжка «Швейцарский Робинзон».
       Одна философема, найденная тогда, осталась точной. Настоящий театр и вправду есть высокий синтез всех иных искусств — живописи, пластики, слова.
       И еще все-таки «после всего» жив Петербург эпохи модерна. Его особый, северный свет и воздушные пути, ведущие в Скандинавию. Его жизнь «в тени колоссального музея культур» и пристрастие к Старинному театру, к воскрешению целостного стиля ушедших эпох. Его чувство цвета, отточенное узкими высокими окнами, тенями, осенними сумерками Балтики: розоватый, зеленоватый, карминный, туманно-белесый, светло-золотой, свинцовый...
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera