Сюжеты

СНЫ МЕРТВЫХ КАК ЖИВЫЕ КАРТИНЫ

Этот материал вышел в № 83 от 11 Ноября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

К десятилетию театра «Et Cetera» поставлена драма столетней давности Какой ясный, северный, петербургский спектакль — «Игра снов» Августа Стриндберга в театре «Et Cetera»! Глубокое небо задника прорезают черные рамы. Падают кисейные...


К десятилетию театра «Et Cetera» поставлена драма столетней давности
       

  
       Какой ясный, северный, петербургский спектакль — «Игра снов» Августа Стриндберга в театре «Et Cetera»!
       Глубокое небо задника прорезают черные рамы. Падают кисейные занавесы. Горит огонь, блещет серебряный шлем, меняется свет. Вот серое небо в канун осеннего шторма, вот майское голубое, с розоватыми рассветными облаками, вот октябрьский, терракотовый злой закат в зеленоватых тенях. Сезоны и часы изменяются мгновенно: точно «Некто в Горнем» играет в бисер светилами и осью заштатной жилой планеты... Но это всегда — небо Севера и горизонт побережья.
       Ходят черные широкие полосы, кадрируя все это — как в стекле «волшебного фонаря» 1900-х. Взвивается кисея. Справа застыли лощеные юноши во фраках. Один держит горящую свечу, другой — чучело голубки. Три девушки в локонах, в псевдоклассических розоватых платьях Граций, поднимают над собой зеркальный шар — сюрреалистический глобус в огнях...
       Режиссер Григорий Дитятковский, сценограф Эмиль Капелюш и художник по свету Глеб Фильштинский выбрали «темную», самую аллегорическую пьесу Стриндберга. Найден точный зрительный ход: на сцене — почти живые картины в духе полотен конца ХIX века, живописи неоромантизма и декаданса, ныне почти забытой. Мизансцены меняются: прерафаэлиты или Альма-Тадема? Беклин, мэтры мюнхенских Сецессионов? Или французы — Гюстав Моро, Пюви де Шаванн? Или модный тогда Мейсонье?
       В мистической притче Стриндберга Агнес, дочь бога Индры, раздвигая покрывала Майи и прочую философскую бутафорию югендштиля, спускается к людям. Их жизнь горька, полна болей и обид, невыносима... Туманная символистская Скандинавия 1902 года являет нежной Агнес все свои трагедии.
       ...Щеголеватый офицер упрекает умирающую мать: в детстве его строго наказали за пропажу монетки. А он монетки не брал. Вся жизнь под гнетом несправедливости пошла вкось! Но мать, в дальнем сиянии смертного одра, напоминает: он когда-то порвал и спрятал в ореховом шкафу книгу «Швейцарский Робинзон» — а наказан был его брат. Теперь карма в равновесии.
       А вот Влюбленный: семь лет он ждет у оперы с букетом белых свадебных лилий певицу Викторию. Она обязательно к нему выйдет... А вот Старый Поэт. Он знает, что безмерно грешен. Верный своему дару, он не стал ни купцом, как мечтал отец, ни пастором, как хотела мать. И тем разбил обоим сердца...
       «Жалко людей!» — нежным девичьим голосом плачет Дочь Бога. (Агнес играют Мария Скосырева, Ксения Лаврова-Глинка и Наталья Благих. Здесь все амплуа — в логике туманного сна Поэта — переходят от актера к актеру).
       А вот сама Агнес покорно входит в череду людских страданий: она полюбила и вышла замуж. Родился ребенок, и он почему-то часто плачет. В маленькой квартире Небесной Странницы пахнет капустой. Пол нечист: Лина, единственная служанка, не справляется со всей работой. Муж, молодой адвокат, хмур, озабочен, экономит на угле и рыбе. Агнес была готова к чистой и гордой бедности, к самоотверженному служению ближним...
       Но к такому вот экзистенциальному ужасу филистерства — конечно, нет.
       Текст пахнет своим 1902 годом — как лиловая дырявая перчатка в комоде, как тростниковая этажерка в коридоре коммуналки, как старый Чтец-декламатор с балладой «Сакья-Муни» декадента Мережковского. Новоарбатский зритель 2002 года испытывает странные чувства. «Жалко людей», еще не знающих, что их драмы — драмы идиллического Золотого века Европы. Жалко пылких петербургских читателей Стриндберга 1910-х годов — эти-то узнают холод и мрак грядущих дней в полной мере. И почти два часа без антракта зритель, не отрываясь, смотрит живые картины — сны мертвых.
       В тумане, в сиянии закулисья, на платформе проезжает певица Виктория в кисейном хитоне и блистающем шлеме с каскадом перьев — розоватых, карминных. Расклейщик Афиш в странном костюме шута, с зеленым сачком ловит рыбок... Служанка в белом чепце и фартуке, в зеленоватой, осенней, квартирной, очень протестантской полутьме клеит белые полосы по окнам. Агнес играет огромным темно-синим покрывалом звездного неба — бесконечно долго, медленно падают, ложатся, блещут бисером складки ночи. В тумане, в сиянии возникает письменный стол Адвоката тех лет (или Поэта) — как он мистически красив со своей телячьей кожей переплетов, перьями, стопами бумаг, мерцанием свечи, тусклым золотом обрезов и латунью чернильниц!
       Агнес уходит от мужа и ребенка: грубая простота существования не для Божьих Детей. Вышние сны о вещах и душах, эйдосы Платона, попадая к людям, искажаются в кривых и серых извилинах их мозга.... И это не исправить.
       И вот бедолага Адвокат (Алексей Осипов), в зеленоватом плаще, почти рубище, с растерянно повисшими жидкими усами, астеничный и золотушный, смотрит вслед Небесной Страннице, вслед погребальным дрогам жены. Идет дождь... Вся его фигура полна смиренного, обреченного отчаяния. Складки зеленоватой рогожи, слабые локти, сутулые плечи заменяют строки монолога.
       Звенит смех в небе: Вышние Существа играют зеркальным шаром земли.
       Режиссер, по Мейерхольду, может ставить и телефонную книгу. Петербуржец Дитятковский ставит телефонную Книгу мертвых: все «проклятые вопросы» туманной пьесы проверены цензурой и вычеркнуты ХХ веком, все контакты оплавлены коротким замыканием истории, все звонки на черной лестнице вырваны с мясом, а абонентов прибрали Соловки, Кресты и блокада. Декадентская мистерия 1902 г. наивна, как книжка «Швейцарский Робинзон».
       Одна философема, найденная тогда, осталась точной. Настоящий театр и вправду есть высокий синтез всех иных искусств — живописи, пластики, слова.
       И еще все-таки «после всего» жив Петербург эпохи модерна. Его особый, северный свет и воздушные пути, ведущие в Скандинавию. Его жизнь «в тени колоссального музея культур» и пристрастие к Старинному театру, к воскрешению целостного стиля ушедших эпох. Его чувство цвета, отточенное узкими высокими окнами, тенями, осенними сумерками Балтики: розоватый, зеленоватый, карминный, туманно-белесый, светло-золотой, свинцовый...
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera