Сюжеты

НАДОЕЛА ПОНАРОШНАЯ ЖИЗНЬ

Этот материал вышел в № 84 от 14 Ноября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Такую деревню за здорово живешь не купишь, не продашь Фермер–диссидент Как же случилось, что с фермером Владимиром Устиновым я встретилась только в этом году? У меня на слуху это имя было лет пятнадцать. «Бузотер», «неуправляемый»,...


Такую деревню за здорово живешь не купишь, не продашь
       


       Фермер–диссидент

       Как же случилось, что с фермером Владимиром Устиновым я встретилась только в этом году? У меня на слуху это имя было лет пятнадцать. «Бузотер», «неуправляемый», «самородок», «донкихот» — это о нем.
       Но чаще всего его называли диссидентом. Им он и был. Когда Устинов стал фермером, слово «диссидент» осталось. Фермер-диссидент.
       Что бы ни говорили на Алтае об Устинове, момент успешности всегда присутствовал – как часть биографии.
       К успешным людям меня никогда не тянуло. Я торопилась услышать исчезающую деревню. Этот зуд одолел меня с первого года моей учительской жизни. Выбрав деревню без света и радио, вдали от тракта, я и предположить не могла, что попаду в мир, о котором Бродский гениально точно сказал: «В деревне Бог не по углам. Он — всюду».
       Вот это всюду и стало моим потрясением. Странным образом нищета сочеталась с богатством. Оно было в языке, слове, способах думать о жизни, в правилах бытия и абсолютном отсутствии стандарта, который есть родной брат обезличенного существования. Я ходила на каждое колхозное собрание, потому что равного этому зрелищу я ничего в жизни не видела. Каждая реплика, каждый жест и поворот судьбы таили в себе драму, и, казалось, в мире не было силы, которая могла бы ослабить напряженность человеческой жизни. Откуда берут силы жить?
       «Пожаловаться некому», — говорила моя хозяйка тетя Нюра. Рядом была я. Смиренный слушатель. Жалобились на корову, которая нестельная, на мужика и его маруху (любовницу), на волка, задравшего козу, и на любовь, которая куда-то уходит.
       — Ты не знашь, куды она девается… Погляди на мово Васю, чего жисть с нами делает…
       А что она делает? Просто в зной дядя Вася не снимает пимов. Ноги болят. Он все не может понять, о чем тростит (печалится) его Нюрка, которую он взял, когда шел ей шестнадцатый год. Нашла время печаловать о любви.
       …Когда я попала на Алтай, то и там меня занимали исчезающие старики.
       — Мерзну по ночам, — жаловалась Прасковья из Пустыни.
       — Топить нечем?
       — Да хоть и есть, но к ночи все одно выстуживат. Одеялья подтягавать на себя не могу. Пальцы скрючены. На дойке тридцать лет. Все руки изроблены… От комара руки дегтем мазала, а сверху поголяшки наздевывала, потому как руки на пестряную лошадь походили.
       Ну и зачем мне фермер-диссидент, если у него есть канадский комбайн «Вестерн» за 142 тысячи долларов? Скажите, зачем?
       
       А еще гуляла об Устинове легенда. 19 августа 1991 года директор совхоза приказал диссидента Устинова выселить из совхозной квартиры. Прислали бумажку: выметайтесь в течение 24 часов. Прямо на поле вручили предписание. Устинов молотил овес. Андрюха из ЖКХ крутился-вертелся, но что поделаешь?
       — Время твое кончилось, — сказал директор совхоза.
       Устинов пришел домой. Снял ружье. Приготовил патроны. Если сунутся — выстрелит.
       Первым пришел участковый.
       — Будешь выселять?
       — Да нет. Мы не вмешиваемся.
       Устинов вышел во двор. Никого. Тихо. Утром уехал в Барнаул. Там уже фермеры собрались, судьбу свою обдумывали.
       Через день он вернул фразу директору совхоза:
       — Время ваше кончилось.
       Так это казалось 22 августа 1991 года. Но их время не кончилось. Оно продолжается. Ему не видно конца.
       
       «…стать патриотом России»
       На встречу с фермером-диссидентом подвигли меня устиновские поля. С кем ни поеду, все говорят:
       — Вот эти, сорные, — это колхозные. А вот здесь, где ни соринки, — это устиновские. Не поля, а загляденье.
       Пшеница золотилась, как шелк. Как в молодости, потянуло встать под бункер. Под струящееся зерно. Только так можно ощутить токи жизни.
       Застать фермера во время уборки — гиблое дело. Я с тоской смотрела на небо в ожидании дождя. Договорились, что Устинов позвонит после восьми вечера.
       — Он не позвонит. У него не будет времени, — сказал косихинский приятель Володя Паутов.
       И мы рванули в село Контошино, где фермерствует не один Устинов.
       Въехали на производственный двор. Первым встретился фермер Николай Волков, бывший водитель. Они начинали фермерское дело втроем. С ними был еще Сергей Ломакин. Молодые ребята. Через четыре года Устинов отделился. У него были другие представления о стратегии хозяйствования. «Горизонт другой», — сказал Волков.
       Как все фермеры, Волков пребывал в раздумьях: наступало время определиться с собственностью. То ли становиться предпринимателем, то ли создавать товарищество на вере (скрытая форма коллективизации).
       Дело в том, что по новому Гражданскому кодексу, принятому Думой в 1996 году, у нас в стране фермеров нет. Неважно, что они есть во плоти и крови.
       Волков знал: есть еще варианты самоопределения, но они сводили специфику сельхозпроизводителя к нулю.
       — Хотел стать патриотом России. Не получилось. Теперь и сам не хочу.
       Что такое предпринимательство, если ты работаешь на земле, если работа твоя — сезонная и ты живешь в зоне рискованного земледелия?
       Одним из первых в Косихинском районе статус предпринимателя обрел фермер Траутвейн, мой давний знакомый. Вспомнила его слова:
       — Я понял сразу, куда ветер подует. Все к тому шло. Видите ли, в чем фокус. Если я предприниматель и купил трактор, считается, что я купил себе личную машину. В статью расходов я трактор занести не могу. Устинов говорит мне, что недавно какой-то указ вышел на эту тему. Вроде до них дошло, что такое трактор. И что такое земля. Меня приравняли к торговой точке, куда регулярно поставляют обувку из Турции.
       …Подошли Ломакин, Шевченко. Так удивительно наблюдать за фермерами-соперниками. Сбились на одном производственном дворе. Чинили технику, одалживая друг другу детали. Лезли под трактор соседа.
       Было что-то общее в их лицах. В том, как они держались, как разговаривали. Этому общему я найду имя.
       Объявился Устинов. Красивый. Высокий. Ему сорок. Фермерствует 13 лет. Вот и считайте.
       Вошли в мастерскую. Огромных размеров ангар. Одновременно можно ремонтировать четыре комбайна. Зимой температура не опускается ниже 18о. Значит, с техникой работают круглый год. Душ. Туалет. Место для отдыха. С Устиновым работают одиннадцать человек. Может обойтись и семью работниками. Но уже прирос к людям. Есть управляющий — Владимир Фогель.
       Устинов берет быка за рога:
       — Запомните. Все реформы в России закончились в 1992 году. С тех пор — никаких реформ. Одни удавки. Сейчас, как во времена Петра Столыпина: левые и правые, под которыми я понимаю большой капитал, сомкнулись.
       Не успеваю выдохнуть. Хочу знать, как становятся фермерами, если воспитывались в коллективном хозяйстве.

       Земля не ждет
       — А подворье? У каждого свое хозяйство. Своя скотина. От собственности отвыкнуть нельзя.
       Фермерство для многих оказалось выходом из жизненного тупика. Он чувствовал, что та жизнь, которую ведет, — неестественная. Это был главный критерий. Он остро ощущал противоречие между организацией жизни и естеством земли, на которой работал с детства.
       Вот он — звеньевой молодежной бригады. Звено формируется на добровольной основе. Работают в поте лица. Наступают на пятки орденоносцам. Их, молодых, останавливают. Орденоносец должен быть первым. Устинова остановить нельзя. У него отбирают машину, которая должна отвозить зерно. Перебрасывают возить щебень. А он свозит зерно на центральную усадьбу. Хуже того — оставляет на поле.
       Ему обещают арест. Дело нехитрое: если под снегом погибает урожай, виновных нет. Но если погибнет обмолоченное зерно — тюрьма.
       Как говорит Устинов, его спасло только то, что овес — пленочная культура. Под пленкой овес сохранили. Звено оказалось победителем. Молодые хлеборобы заявились на торжество, где чествовали победителей, и ничего не получили. Было Устинову в ту пору 24 года. Это был урок.
       На всю жизнь он запомнил фразу райкомовца: будешь работать столько, сколько мы тебе скажем. Кажется, именно в этом, 1987 году в звании диссидента он переходит в совхоз главным инженером. Директор совхоза говорил открытым текстом: «Мне нужны специалисты-диссиденты». Он не учел, что суть диссидентства — в отказе признавать за начальниками абсолютную власть. 19 августа 1991 года именно этот директор выселял Устинова из квартиры.
       Однажды он понял, что игра в начальники и подчиненные его не устраивает напрочь.
       — Ну вот выписываю я наряд мужику. Он напивается. Ничего не делает. Наутро я его отчитываю. Но почему мужик ничего не делает? Присмотрелся к оплате труда. Бог ты мой! Кто же работать будет? Надо же низвести так труд человека! Надоела мне эта понарошная жизнь.
       10 февраля 1990 года Устинов ушел в фермеры.
       Было у него 4 га земли. Сейчас у него своей и арендованной земли — 1400 га.
       Сорок пайщиков хотят отдать свою землю Устинову в аренду. Это еще 400 га земли. Деревенские пайщики давно сообразили, что лучший способ использования земли – это передача в аренду фермеру. Не тут-то было. Управляющий Фогель не может передать Устинову свой пай. Не может передать в свое хозяйство. Второй год Устинов в судебном процессе.
       — Это миф, что люди имеют свою земельную долю. Земля у них на бумажке. Иногда и той нет. Механизм выделения и передачи земли не прописан. Все во власти администрации. Захотят — дадут в другом селе. Могут дать отвратительную землю.
       Свободную хорошую землю можно не получить, потому что она называется «прифермерская земля». Земля при ферме.
       Так кто же проголосовал за то, чтобы Устинову не дать земли пайщиков? Говорят, так решило общее собрание трудового коллектива совхоза.
       Но, как мне объяснили в администрации, собрание пайщиков и собрание трудового коллектива — разные реальности. Всех пайщиков собрать практически невозможно. Поэтому судьбу паев могут определить семь человек из правления совхоза, из которых трое — не пайщики.
       Дело Устинов проиграл в местных судах. Было девять судебных заседаний. Сейчас оно — в Верховном суде. Долгое молчание. Как сказали по телевизору, политический сезон еще не начался.
       Сорок пайщиков ждут. Земля не ждет.
       В Алтайском крае есть лукавый закон: с 15 апреля по 1 октября все операции с землей запрещены. Какой же фермер возьмет землю осенью, когда она нуждается в серьезной обработке?
       Если вы решили продать землю, кто определяет ее цену? Сам механизм продажи неясен. Устинов считает, что административный ресурс при определении судьбы фермера очень высок.
       — Назовите мне страну, где чиновник торгует землей. Определяет ее цену. Или вот так называемый единый сельхозналог. В основу суммы налога заложена оценка качества земли. Ну и кто определяет качество? Где-то в 70-х годах оно определялось. Как? Да шли по диагонали. Вот я и спрашиваю: вы на моей земле копали? Знаете, какая она? И что? Самыми дорогими оказались фермерские земли. Колхозная — 16 тысяч, наша — 24. Так может быть? Чем эффективнее работаешь, тем большая ставка назначается. Я это усвоил еще при коммунистическом режиме: хорошо, эффективно работать невыгодно.
       …Сделала попытку понять налоговую чехарду, и вышло у меня, что единый сельхозналог не един, он дополнительный.
       
       Инопланетянин
       Канадский комбайн «Вестерн» стоил Устинову 142 тысячи долларов. Три года за него расплачивался. До дефолта это стоило 800 тысяч тонн зерна. Сейчас фермер должен был бы отдать эшелон зерна, если бы он у него был. Таков диспаритет цен. Да и сама история приобретения комбайна похожа на детектив, но Устинов не любит об этом вспоминать.
       А вот люди. Наши люди. Черт побери, почему все так в нашей жизни нескладно…
       …Он подрядился на уборку за сто верст от своего села. Предложили хорошие условия. Работал четыре дня и три ночи. На еду имел право потратить 15 минут. Обед привозили. Убрал столько, сколько семь комбайнов убирают за месяц.
       Он возвращался в свое село. Дело шло к ночи. Шел на хорошей скорости по трассе. Видит: люди машут руками. Остановился. У обочины стояли наши разбитненькие комбайны. Уже выпал первый снег. Мужики, видимо, заканчивали устранять какую-то поломку. Лица и руки — в мазуте. Он шел со всеми зажженными фарами. Шел, как инопланетянин. Они чувствовали, что идет зерноуборочная техника. Но такая?
       Остановился. Один совсем молодой парень попросился в кабину. Оробел. Побоялся сесть — испачкает сиденье. Устинов постелил газету. Парень сел. И вдруг Устинов видит, как по щеке, прямо по мазуту, текут слезы. «Ты что? Тебе плохо?». А тот: «Почему я не могу работать на таком?..»
       А те мужики, что вышли с фермером в один день на семи комбайнах, к обеду покинули работу и напились с горя. Они видели, как шел «Вестерн» и как то и дело ломался наш «Дон». Те, кто протрезвел, просились сделать по два-три круга. Он пускал их в кабину. Кондиционер. Восемь степеней свободы имеет только одно сиденье: устал ли ты, хочешь ли сменить положение… Не радость была в глазах мужиков, а тоска. Тоска!
       — Они видели, что я по сотовому мог в любой момент дозвониться до Гидрометцентра и узнать про погоду. Это наша производственная необходимость. Так делают во всем мире. Для них — действо с другой планеты. Стыдобища!
       …Сосед Устинова, когда напивался, рассказывал своим дружкам, что по ночам являются в его родное село Контошино инопланетяне.
       «Вестерн» въехал в село. Сосед с собутыльниками шли на встречу с пришельцами. Устинов услышал отчаянный вопль. Сверкающий огнями «Вестерн» в самом деле был с другой планеты. Пьяница-сосед на этот раз не ошибся.
       На комбайне Устинов работает сам. Мог бы уже и не работать. Если бы вы знали, что это такое — стук зерна о бункер. Первый стук. Как начало песни.
       Спросила: почему мы не можем делать такие комбайны? Устинов заметил сердито:
       — Вы меня уже второй раз об этом спрашиваете.
       Третий раз спрошу, если не получу ответа.
       Мы что? Совсем уже ничего не можем? Фермер рассказал одну историю. Звучит как ответ.
       Устинов постоянно подчеркивает, что «Вестерн» имеет технологический износ, а «Дон» — аварийный. Вот в чем разница.
       Так вот: случился технологический износ. Надо менять нож для нарезки соломы. Поехал Устинов на один из барнаульских заводов. Обещали сделать через два дня. Приехал. По странной иронии в кармане оказались яркие рекламные описания «Вестерна». Он показал.
       Старый рабочий попросил вернуть нож.
       — Приходи через день. Не хочу гробить такого красавца. Я думал, у тебя «Дон».
       Через день взял нож. Все в точности, как в том комбайне. Любую деталь мужики делают. Неотличимо от канадских.
       — Я посмотрел на их допотопные станки. Господи, прости! Еще те левши. Могут сделать все.
       Это к вопросу, можем мы или нет.
       …В ходе беседы то и дело появлялся сын Устинова. Илья. 13 лет. То ему надо на «Ниве» куда-то ехать, то еще что-то. Он водит комбайн, трактор, автомобиль. Намолотил свой центнер зерна. Будет фермером.
       Зашла в администрацию. Думала, будут поносить фермеров. Ничего подобного.
       Специалист по сельскому хозяйству Иван Дмитриевич сказал:
       — Фермеры влияют на село самим фактом своего существования. Тем, как они живут. Если фермеру нужна вода, она будет в селе. Если дорога — он ее проложит. Вот кто до фермеров мог предположить, что один человек может обработать двести гектаров? Теперь мы знаем, что у датчан на одного приходится 400 га…
       Как странно, подумалось мне: езжу по глубинке и знаю все про американских рысаков. В Глушинке мне рассказали о надоях коров в Питерской области, которые уже приблизились к мировым. В Малахове знают все о крестьянских хозяйствах Германии: какие дотации, какой рабочий день. Устинов в сроках уборки уже совпадает со своими зарубежными коллегами.
       Говорят о Дании, Германии, Норвегии, как о соседней деревне. Говорят естественно и свободно, как равные в человеческом сообществе, образованном под знаком ЗЕМЛЯ.
       Какая-то в этом есть надежда.
       
       Возвращение
       Вернулась в свой город. Но одна мысль свербила мою буйную головушку. Вспомнила разговор в администрации.
       Иван Дмитриевич сказал:
       — Вот недавно у меня один был. С большим карманом. Грозился землю купить. Упредил: я ваших деревенских на дух брать не стану. Привезу таджиков, молдаван. Они мне задешево и спашут, и спляшут. Буду их вахтовым способом возить.
       ...А почему Устинов работает на арендованной земле? Она же временная. Почему не может купить землю, как этот хмырь с большим карманом? Не заработал?
       …В четвертый раз за эту осень я рванула в Косиху, предварительно созвонившись с Устиновым. Так и крикнула в трубку:
       — Я опять ничего не понимаю…
       Проговорили ночь.
       — Нет, я не могу купить. И никто в деревне этого сделать не сможет. Закон, если он будет принят, как в первом чтении, — это закон под большой капитал. Знаете, кто первым мне об этом сказал? Испанская журналистка. Они, оказывается, внимательно отслеживают прохождение этого закона в Думе. Я спросил ее: «Ты шпионка? Откуда так все знаешь?..». Что я понял: если бы нам не мешали, мы бы могли Европе составить большую конкуренцию. Когда разрешали фермерство, вообразить не могли, какая сила возникнет на селе. Большая сила. И неповоротная. Такую деревню за здорово живешь не купишь, не продашь.
       Я вспомнила про то общее, что было в глазах контошинских фермеров. Теперь я знаю, как это называется.
       Личность! Неповоротная. Независимая. Гордая. Могущая прожить без указующего перста власти.
       Марксисты оказались правы: вопрос о земле — это вопрос о власти.
       Хозяин земли, собственник, от власти свободен. Этого допустить нельзя.
       — Вы еще увидите. Если придет наш варварский капитал в деревню, он начнет выбраковывать людей, – Устинов в этом уверен. – Они окажутся лишними. Российская деревня с ее вековыми устоями не выдержит. Погибнет. Сюда явятся новые Нагульновы и Разметновы.
       Вслушайтесь в одни фамилии.
       Душа заныла совсем. Ночь не сплю. Заняла осаду (никак не могут застать фермера Траутвейна дома: в двенадцать ночи он еще в поле. В семь утра он уже в поле). Дождусь, когда фермер Траутвейн будет выезжать на своей «Ниве» со двора.
       Ухватила. Шел седьмой час утра. Делюсь тревогами.
       Траутвейн, как всегда, гладко выбрит и подтянут. Смеется:
       — Вы первый указ Ельцина о фермерстве хорошо изучили? Так вот: ни один пункт этого указа не выполнен. Не печальтесь: не будет выполнен и этот закон о земле. Капитал? Пусть попробует войти в деревню. Это им не нефть качать. Наша работа только называется сезонной. Она круглосуточная. Если хотят закрепиться — пусть. Но с землей шутить нельзя.
       …У ворот уже стоял тракторист. Местный парень. Был в большом нетерпении. Траутвейн теряет время зря. Поле ждет.
       Договорились, что зимой приеду поговорить.
       С утешительной мыслью, что законы в России не выполняются, поспешила в Барнаул.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera