Сюжеты

КЛОУНЫ УЕХАЛИ. ЦИРК ОСТАЛСЯ

Этот материал вышел в № 86 от 21 Ноября 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

В меню любого государства всенепременнейше значатся два обязательных блюда — хлеб и зрелище. Причем разнообразие, изысканность и избыточность первого предполагают и у второго блюда аналогичные свойства. Есть совмещенность обоих...


       

   
       В меню любого государства всенепременнейше значатся два обязательных блюда — хлеб и зрелище. Причем разнообразие, изысканность и избыточность первого предполагают и у второго блюда аналогичные свойства. Есть совмещенность обоих предложений, в этих случаях зрелище связано либо с требованием хлеба насущного, либо с добровольным отказом от него. Глубоко уважающий себя, любимого, Рим в месяц отмечал по пять-шесть праздников — всякие там сатурналии, фонтиналии, плебейские игры, римские игры. Думаете, себе дороже? Но вот что процедил сквозь зубы аскет-народолюбец Савонарола после изгнания Медичи: «Очень часто, особенно во времена изобилия и мира, тиран занимает народ зрелищами и праздниками, чтобы тот думал о себе, а не о нем».
       Особенно охочи до узаконенных общественных увеселений империи — ну и любили они кайфовать! То День железнодорожника, то работников сельского хозяйства, торговли, легкой промышленности, учителей. Бесконечно. Не лучше ли один День уважения чести и достоинства, но чтобы он длился дольше века!
       Когда в Армении сменился режим, издыхающие от жажды власти аодовцы немедленно отменили день 8 Марта как Международный женский праздник и объявили таковым 7 апреля, День красоты. В результате выиграли женщины, справляя один в двух, а мужчины растерялись: то ли 8 Марта забыть, то ли 7 апреля пропустить мимо ушей. Теперь за прекрасный пол начинают пить, по традиции, восьмого числа третьего месяца, и аккурат к седьмому апреля появляется необходимость опохмелиться, чтобы не испортить красоту, с которой мир почему-то связывает свое спасение.
       Вопреки науке думается, что если человек на две трети состоит из воды, то хоть остальное чего-то стоит. А именно — из зрелищ, из красочных действ, из невыдуманных ситуаций, где жест — шедевр, фраза — афоризм, пауза — золото. Эти забавные эпизоды, приколы, застигнутая как бы врасплох мудрость — короче, экзотика, сюжеты потаенного смысла или открытые уроки непростой жизни разбавляют пресную воду существования. Без этого жизнь — сплошная минералка: полезно, но скучно.
       
       Однажды я спросил Фрунзика Мкртчяна, поддастся ли карабахское движение обработке в жанре сатиры?
       — Конечно! — воскликнул он. — Я прямо сейчас представляю эти сцены.
       В моем вопросе и его ответе — отголоски непреложной истины исторической трагедии, при повторении переходящей в фарс. Практически слово в слово приведу запись беседы с ним лихих зимних лет.
       — Разве во время фигурного катания больше всего вам не нравится момент, когда спортсмены падают? Смешно. Комедия и рождается из неправильного, из ошибки. Зритель может воскликнуть: «Ай, упал!». Его волнует собственное чувство, он себя рассказывает. Или сообщают печальную весть: «Слышал, Аветик Исаакян скончался?». Отвечает: «Что ты говоришь» — и человек где-то хорошо себя чувствует, что так сказал, что его услышали. Нет, он не садист, в нем заговорила потребность в человеческом. Разве не смешно?
       Такое же проявление чувств я наблюдал на Театральной площади по время голодовок. На Театральную площадь ходят под ручку муж с женой. Я знаю, они не любят друг друга, хотя друг другу говорят «ку-ку», «котик», но не любят и не скрывают это. Я наблюдаю за ними. Они подходят к голодающим. Жена говорит: «Ах, ах, бедняжки, посмотри». Он: «Ладно, котик, не надо». Это они о себе рассказывают. Если многие и не увидят, не услышат, то ничего, они для себя делают. Мол, вот какой я чувствительный, добрый, чуткий.
       А знаете, что это такое, когда тебя масса народа слушает? Артисту это хорошо знакомо. Парень у микрофона, который получил право и такую возможность сказать массе людей: «Три шага назад», он же ночами не спит. Он лежит в постели и думает, когда же рассветет, чтобы пойти к микрофону, и что на сей раз сказать. Он лежит, и одеяло ему кажется коротким, и ноги у него удлиняются. Знаете, какое удовольствие привести в движение людскую массу.
       В дни карабахских голодовок меня и других просили подойти к голодающим и отговорить их голодать. Другие подходили, предлагали, увещевали, советовали. Голодающие не подчинялись, упорствовали.
       Я подошел, сел рядом с голодающим. Он повернулся ко мне и говорит: «Товарищ Мкртчян, ты тоже решил, да?» — «Нет, что ты!.. Вдруг не вздумайте уходить. Стыдно. Сколько дней сидите, всего же семь. В Скандинавии Гоби 64 дня сидел, умер. В последнюю минуту у матери воды попросил, не дала она. Ты не умирай, но семь дней это пустяк. Держись!» А он взмолился: «Да не могу. У меня же язва».
       Смешно? Грустно? Комедия это или трагедия? — риторически вопрошал он.
       
       На ленинаканском рынке взял два арбуза, каждый по два обхвата, и стал глазами искать такси. Вдруг что-то взволновало-развеселило, и я безотчетно пока, но вполне целенаправленно подошел к объекту, приковавшему внимание. Фаэтон был старый, даже казался антикварным: невидаль, диковинка на горячем асфальте, и кони живые, не цирковые с нелепыми султанами, а настоящие лошади — храпят, шумно дышат, нервно водят шеей, косятся на тебя одним глазом, и оттого глаз этот, забранный в скобки ограниченным полем зрения, сильно напоминает чашечку черного-пречерного кофе.
       Сел в пролетку, и 90-летний кучер дядя Гриша — Григор Вагаршакович Мурадян — помчал меня по тогдашним красивым еще улицам древнего Гюмри. С непривычной — неавтомобильной и непешеходной — скоростью мелькают дома, деревья, толпа на троллейбусной остановке, вмиг ожившая при виде фаэтона.
       А я сидел между двумя гигантскими арбузами, воображая их глобусом с продольными меридианами, и придерживал один за бок, где могла бы расположиться парочка скромненьких центральноамериканских государств, а другой — пальцами небрежно поддерживал его относительную стабильность при подпрыге фаэтона на булыжниках, и она обеспечивалась опорой на пространство между французским югом и испанским севером.
       А старик-кучер вел диалог через плечо:
       — Они ко всему привыкли, от прежнего страха и следа не осталось.
       — Что? — переспрашиваю дядю Гришу, чьи последние слова утонули в визге внезапно пронесшегося мотоцикла.
       — Боялись. Теперь не боятся. Тпру-у-у!.. — Он незаметно натягивает поводья. — И я раньше много чего пугался, а сейчас не боюсь. Давно уже не боюсь. — Показалось, что он улыбнулся, хотя разве по затылку угадаешь, улыбается человек или желваки от злости катает. — Поначалу они дичились, да и народ лошадям проходу не давал, каждый норовил пошерстить, потрепать по гриве, а нахалы — так те нагло за нос крутили, — рассердился кучер, и лошади моментально среагировали на голос и перешли на какой-то — черт его знает! — негармоничный шаг.
       — Куда чаще везете?
       — На загородную прогулку с семьей, случается, на свадьбу зовут, в Ереван, Тбилиси. Когда в фаэтон садятся жених и невеста — зрелище необыкновенное. Фата белая на ветру развевается, лошади несутся вскачь, мы — во главе свадьбы. — Он должен был сказать — свадебного кортежа.
       — А сколько, к примеру, до Еревана скакать?
       — Считай — десять километров в час. Целый день идем.
       Он так и сказал — идем.
       — Фаэтон сами сделали?
       — Я его починил и покрасил, потому новеньким кажется. А вообще ему лет сто.
       — Есть приятный маршрут?
       — Да, в аэропорт.
       — А самый приятный попутчик?
       Кучер достал из нагрудного кармана карточку Валентины Терешковой в фаэтоне:
       — Держитесь крепче, сказал ей, гнать буду с космической скоростью! И внуков приятно катать, — продолжает он, — и правнуков, их у меня с полсотни.
       — Неприятные ездоки попадались?
       — Очень пьяный когда. Лошадь — тварь обидчивая и умная.
       А теперь ни Ленинакана, ни фаэтонщика Григора Вагаршаковича: город называется Гюмри, а кучер предстал перед Богом. После дикого землетрясения мэр вызвал к себе внука фаэтонщика, прозванного Гришей в честь деда, подарил двух лошадей. Силоса от старых дней осталось тонн восемь — надолго ли на двоих? Одну лошадь подарили деревенскому родственнику, а другая вскорости сдохла. От тоски, может. Та, которая в деревню попала, рассказывают, травку воровато пощипывала. Похоже, запрет на газон срабатывал и на вольных лугах. Заприметили чудачество и другого рода — завидя машину, лошадь трусила к ней и замирала, глядя на железо. Потом, коротко заржав, нехотя отходила к своим.
       А фаэтоны дяди Гриши нашли свое пристанище: один стоит во дворе, другой загнали в гараж, третий отдали в городской музей. Вот и вся история про последний фаэтон.
       Сейчас лошадей нет ни в Ереване, ни где-нибудь в другом армянском городе. Правда, в столице нашелся ловкач, который катает детишек на пони. Да разве ж это лошадь? Эх, мельчаем, братец!
       
       Между корпунктом и домом, ровно посередине, строят новые корпуса музея современного искусства. На днях, проходя мимо, покосился на забор, и глаз из рекламного ералаша зацепил одну строку: «Требуются клоуны». Под ней — номер телефона. Сделал пяток шагов, и только тогда дошло, что где-то требуются клоуны, кому-то зачем-то взбрело в голову нанять на работу клоуна. Цирк бездействует, до елки не скоро, что за дела?
       К вечеру вспомнилось объявление, забытое в текучке дня, и я набрал телефон. Набирал его четырежды за вечер, но никто не поднимал трубку.
       Утро следующего дня начал с набора.
       — По объявлению — вам клоуны нужны?
       — Нужны.
       — А это откуда?
       — Кафе «Холодок», рядом с крытым рынком.
       — Что будет делать клоун?
       — То, что и должен делать — народ веселить.
       — Народ — это кто?
       — Это малыши, они на каруселях у нас катаются. Накатаются и берут мороженое. Потом снова на карусель.
       — Чтобы опять за мороженое?
       — Сразу видать, с юмором у вас порядок.
       — Так возьмете клоуном?
       — Веселому человеку все рады.
       — Возьмете или нет?
       — Три доллара в день — согласны?
       — Пока не знаю.
       — Тогда думайте. Шеф придет через пару часов.
       Пауза. Тема уперлась в тупик.
       — Чего взгрустнули?
       — А нос приставлять надо будет?
       На том конце провода засмеялись:
       — Смотря какой он у вас!
       — Не жалуюсь, — огрызнулся я.
       — Важно, чтоб дети не жаловались. — Там, кажется, давились смехом, потому что раздавались прерывистые гортанные звуки, и я легко представил, как работодатель сложился вдвое, схватившись одной рукой за живот, и давится этим своим дурацким смехом за чужой нос, почти за чужой счет. Цирк да и только!
       Через день я повторил звонок, решив аккуратно изложить свои взгляды на его три доллара, на претензии к носу незнакомца, на качели, призванные разжигать детский аппетит, на дурацкое предложение стать клоуном, паяцем на дневные часы, пофиглярничать за ничто, сказать ему, что он сам и есть цирк под небесным куполом, что клоуны уехали, а цирк остался.
       На звонок ответил тот же голос. Узнал и коротко отрезал: «Клоуна уже взяли». И положил трубку.
       И я обрадовался тому, что клоуны не все покинули город. Значит, есть в нем место грустному человеку.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera