Сюжеты

СТРЕЛЫ ГЛАМУРА

Этот материал вышел в № 89 от 02 Декабря 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Как в лаковом журнале лакируют действительность В кембриджском толковом словаре одно из значений слова «glamour» — привлекательность человека или места. Насчет человека – врать не буду, не встречала, а вот второе совершенно справедливо....


Как в лаковом журнале лакируют действительность
       

  
       В кембриджском толковом словаре одно из значений слова «glamour» — привлекательность человека или места. Насчет человека – врать не буду, не встречала, а вот второе совершенно справедливо. Место в штате гламурного издания престижно не престижно, но что денежно – это точно…
       
       Мне удалось устроиться корректором в один из гламурных журналов и понаблюдать за его обитателями, так сказать, в живой природе. В гламуре работают только красивые и двадцатидвухлетние мальчики и девочки с более чем проблематичной русской грамотностью, но с обязательным «английским и немецким (или французским) свободно». Молодцы.
       Чем они столь упорно и напряженно занимаются на рабочем месте – загадка, вгоняющая в столбняк. Все известные мне редакции работают этак с 12—13 часов, со свободным посещением и с творческим днем для пишущего народа, хотя объемы материалов там несопоставимо большие.
       В «моем» гламуре было сто тридцать страниц. Больше трети (пятьдесят две страницы – нарочно пересчитала) уходит на рекламу. Оставшиеся семьдесят чем-то заполнены — преимущественно фотографиями. Текст – страничек двадцать пять—тридцать. Их ваяют пять штатных работников и неограниченное количество внештатных («фрилансов»). При этом две самые большие статьи, аж по две страницы, – переводы из французского или немецкого глянцевого аналога.
       Строго с десяти утра (в десять ноль одну минуту генеральный директор, назовем его Хенрик, обозревал присутствующих суровым взглядом и вносил опоздавших в штрафной список) юная братия начинала стучать по клавишам и стучала, не переставая, до девяти-десяти вечера. Дважды в месяц редакция в полном составе трудилась в субботу и воскресенье.
       Что, помилуйте, что они выстукивали? Сразу нужно отвести подозрения, что народ просто играл в стрелялки или гулял по интернету. Нет, руководство неусыпно следило, чтобы сотрудники не занимались ничем посторонним. И не переговаривались. Вообще. Ни о чем. Даже о текущих рабочих вопросах.
       Услышав голоса, появлялся Хенрик, возглашал: «Too much talking! Stop talking!» – и вносил болтунов в штрафной список. Разумеется, и к редакционному телефону, и к собственному мобильному разрешалось прикасаться только по редакционным делам. Было одно исключение: сотрудница с маленьким ребенком получила по специальному заявлению персональное позволение один раз в день позвонить домой и задать один вопрос: все ли в порядке. «Only this question».
       Через месяц такой работы каждый способен предъявить по меньшей мере повесть. Вместо повести мальчики и девочки выдавали в итоге три-четыре странички. Неужели их-то и сочиняли целый месяц в поте лица, в полном молчании, ни на что не отвлекаясь и не отрываясь от клавиатуры? Загадка.
       С другой стороны, сколько мне, корректору, нужно времени, чтобы привести в божеский вид орфографию, пунктуацию, грамматику и стилистику на тридцати страницах? Один вечер. Чтобы сто раз перечитать и каждую букву языком облизать – два. Предыдущий корректор, как мне сообщили, ушел, не выдержав «страшных перегрузок». Очень его понимаю: перегрузки бездельем изнурительны.
       Так как непрофильные занятия на рабочем месте пресекались строго, мне, судя по всему, следовало смотреть в пространство. Пресекали, собственно, только меня: не получив работы в первый день, во второй я нагло принесла диктофон, надела наушники и взялась было расшифровывать интервью, поскольку работы не предвиделось.
       «Немедленно выключите музыку, – потребовал ответственный секретарь, – вы мешаете людям работать!».
       Пространство было уютным, в серебристо-серых и кремовых тонах, обширным и высокотехнологичным. Каждому, само собой, полагался отдельный стол с новейшим «макинтошем» в прозрачном корпусе изумрудно-зеленого и темно-фиолетового цвета. Принтеры и сканеры — в избыточном количестве. Неограниченный выход в интернет, куда, впрочем, никто не выходил. Кроме меня.
       Лишившись изгнанного диктофона, я засела в Журнальном зале. Гнать меня оттуда юный ответсек уже не решался, потому что у него над душой висел мой настырный вопрос: «Когда будет работа?». Я ведь взялась подсчитывать строчки, выданные за день на правку, и перед уходом сообщала: «Двенадцать... Двадцать одна... Сегодня ни строчки не было». Бедный ответсек, изгрызаемый Хенриком, и сам знал, что не было.
       На столах – девственная чистота. Никакой горы бумаг, книг и газет, громоздящейся в других редакциях. «Нельзя. Хенрик не любит». Разумеется, сотрудники не имели права принимать личных гостей. Деловые посетители замирали в коридоре у дверей, вздрагивая от громкого шепота: «Переступать порог запрещено!». Почему? Чтобы входящие не мешали творящим? Или чтобы «макинтоши» не покрали?
       
       Как и следовало ожидать, работа появилась однажды поздно вечером. Через два дня после строго утвержденной самим Хенриком даты окончательной сдачи номера.
       Тексты поступали рывками и порциями. Метро закрылось, возникла проблема, как добираться домой. Но – какая забота! – у редакции специальный договор с таксофирмой о развозе по домам засидевшихся за полночь сотрудников. Больше того, выяснилось, что добрая половина редакции если не ежедневно, то через день сидит до двух, до трех часов ночи. Это меня, бездельницу, отпускали в девять-десять, а народ продолжал трудиться. Бедные дети отчаянно не высыпались. «Бывало и так, что придем в четверг, а уйдем в субботу!» – то ли гордо, то ли обреченно сообщил трудяга.
       Впрочем, когда грозный Хенрик со строгим напутствием отбывал восвояси, работа продолжалась с выпивкой и громкой музыкой.
       Многострадальный номер наконец-то сдали, и он улетел в Польшу, потому что печатался именно там. Если верить объявленным цифрам – тиражом 150 000 экземпляров. Но нет, напрасно я думала, что многострадальный: «Все нормально, всегда так».
       Всегда так тратить собственное время я отнюдь не хотела даже за обещанные корректору шестьсот долларов и потребовала свободного посещения: пусть меня вызывают тогда, когда для меня есть дело! Хенрик не отказал. Пожалуйста. За половинную оплату.
       Я посмеялась вслух и открыто: если бы за каждой безударной гласной я лезла в орфографический словарь и за каждой запятой ныряла в Розенталя, убивая на двенадцать строчек полный рабочий день, тогда бы мне платили вдвое больше?
       Что ж, вызвали разика два-три и – выгнали. «Вы же сами понимаете, что мы не сработались». Как не понять. Это-то закономерно.
       
       Неожиданностью оказалось другое. И даже не подзабытые нравы советской конторы, а абсолютная, наивная серьезность юных работников.
       Я почему-то думала, что там сидят веселые циники и левой пяткой гонят ерунду для дурочек. А там искренние, добросовестные люди ответственно и упорно, за очень, конечно, и очень хорошую зарплату создают «востребованный журнал».
       Конечно, они до слез тяжело переносят грубейшие методы Хенрика, но очень держатся за свою работу не только ради денег, но и потому, что для них это живое, интересное, трудное дело. Да, наблюдать и терпеть, как Хенрик обращается с сотрудниками, было вполне отвратительно. Мои русские уши не воспринимали его немецких ругательств на ежедневных летучках (от которых сама себя освободила явочным порядком), но доведенные до натуральных рыданий девочки говорили, опуская глаза, что ругательства — самые площадные.
       Впрочем, они признавали, что виноваты. Тексты опять не сданы вовремя. Опять выбились из графика. «Потому что опять были опоздавшие! Но нельзя же вот прямо так: квач, квач». «Квач» – это «дерьмо». Как пишется по-немецки, не знаю. После накачек Хенрика бедные ребята собирали собственные собрания, ссорились и каялись, давали слово совсем-совсем не опаздывать и работать еще упорнее.
       
       Понятно, что Хенрик организовал работу из рук вон плохо, а мальчики и девочки элементарно непрофессиональны. Понятно, что мне привычен совсем другой образ: человек одной рукой набирает текст, другой держит телефонную трубку, третьей сигарету, четвертой листает книжку, а пятой жестикулирует, потому что болтает с приятелем. Я и сама такая. При этом полновесные статьи, а не двенадцать строчек он сдает в срок, не сидит в редакции до трех ночи, а редакция за ненадобностью не заключает договор с таксофирмой.
       Но каждый из ребят мог мне сказать с полным правом: вы-то сюда нанялись в обслугу, потому что со своими «полновесными статьями» нормально заработать не можете! Верно, строча в месяц больше, чем все авторы гламура, вместе взятые, шестисот долларов я не зарабатываю.
       Понятно, что ребята писать вовсе не умеют. С единственного номера я собрала урожай стилистических и смысловых анекдотов, как со вступительных сочинений целого потока. Орфографию-пунктуацию мне разрешено было править самостоятельно, а более существенные изменения следовало обязательно согласовывать с авторами. И я шла объясняться.
       Модную кофейню автор хвалил в таких выражениях: «Это наилучший уголок для задумчивости после внезапного свидания». Что вам приходит в голову? Вот и мне то же самое.
       О певице, не то манекенщице другой автор сообщал: «У всех есть черные дыры, прикосновение к которым вызывает боль. Есть своя дыра и у Такой-то».
       Третий автор – о модном адвокате (тот нашел нужным запечатлеться в гламуре в докторской шапочке и с самурайским мечом, и теперь удивляешься, что за клоун «защищает интересы правительства в Верховном суде»): «На кухне за приготовлением суши у Такого-то выстроился план диссертации по конституционному праву. И через два дня он ее блестяще защитил!».
       Разбирательство выявило: автор не подозревал, что диссертацию нельзя защитить через два дня после выработки плана. И – во что уже трудновато поверить, но тем не менее: автор вообще не знал, что такое диссертация. В просветительском порыве я чуть было не начала растолковывать, но вовремя одумалась: это я со своей «блестяще защищенной» диссертацией хожу у девочки в обслуге, а не она у меня.
       Выставили меня через месяц. Вежливо, впрочем: «Вы же сами понимаете, что мы не сработались». Как не понять.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera