Сюжеты

ЛЮБЛЮ ПРЕВРАЩАТЬ ПРАВИЛА В ИСКЛЮЧЕНИЯ

Этот материал вышел в № 91 от 09 Декабря 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ЛЮБЛЮ ПРЕВРАЩАТЬ ПРАВИЛА В ИСКЛЮЧЕНИЯ Роман БАЛАЯН без всякого преувеличения — самая яркая фигура в нынешнем украинском кино. Однажды режиссер, никогда не любивший «современной тематики», снял острейшую картину восьмидесятых, исповедь...


ЛЮБЛЮ ПРЕВРАЩАТЬ ПРАВИЛА В ИСКЛЮЧЕНИЯ
       

   
       Роман БАЛАЯН без всякого преувеличения — самая яркая фигура в нынешнем украинском кино. Однажды режиссер, никогда не любивший «современной тематики», снял острейшую картину восьмидесятых, исповедь поколения — «Полеты во сне и наяву». Сейчас работает над новым фильмом — про слепоглухонемых…
       
       Мы не виделись больше пятнадцати лет. Впрочем, Балаян почти не изменился. Те же преувеличенная внешняя флегматичность, жизнелюбие Орнифля, нетерпимость к высоким фразам, сарказм и скрытая горечь. Еще в ту пору, когда мы с Романом были гражданами одной большой страны, я приехала к ним в Киев на съемки картины «Храни меня, мой талисман». Поразила непривычная в кино тихая, домашняя атмосфера. Не «звездили» Абдулов и Янковский. Не орал режиссер. Вся группа собралась будто не для съемки сложнейшей сцены дуэли героев, а на загородный пикник. Удивительным образом при ощущении всеобщей расхлябанности сцена оказалась снята за рекордные сроки. Казалось, все любили и понимали друг друга с полувзгляда, хотя беспрерывно подначивали и разыгрывали. С воспоминаний о тех днях мы и начали…
       
       — Как тебе удается так легко снимать?
       — Если у меня состояния легкости нет, на съемку не пойду.
       — Давай «пленку» отмотаем. В 61-м году карабахский мальчик Рома приехал в Ереван поступать на режиссерский. Но отчего-то с третьего курса перевелся в Киев.
       — Случайно. Левчук снимал фильм «В горах Армении», на высоте у актеров шла носом кровь. Приехали в наш институт искать «затылки». Мой затылок подошел. Левчук и рассказал мне о факультете в Киеве. Я решил ехать.
       — Но ведь тебе здесь всегда было трудно. Ты всегда был чужаком.
       — Да нет, если меня завести, могу многое решить. Как ни странно, трудно было устроиться на Киевскую киностудию. Только благодаря Параджанову и Мащенко меня взяли. И трудно было потом, когда Параджанова посадили, год, полтора...
       Балаян считает его Учителем. Громких слов не говорит, но в душе боготворит. «Учился» у Параджанова в гостях. Параджанов его опекал.
       — Он не то чтобы опекал, кричал на углах, что я гений, не имея на то никаких оснований. Перехваливал мою курсовую, дипломную «Злодий». Диплом еле утвердили, если бы не рецензия Мащенко, меня бы сыпанули.
       Потом он снял «Каштанку» и стал некоронованным лучшим «интерпретатором» классики на экране, которую не осовременивал, но нащупывал пути кровотока прошлого и настоящего.
       — Почему «к мальчику из Карабаха» пошел сниматься сам Табаков, да еще сыграл одну из лучших своих ролей?
       — Меня протежировал Боровский. Олег — истинный актер театра представления, любящий актерствовать. Когда он рядом с представителями другой школы, кажется, что пережимает, не попадает. А здесь были он и собака.
       — Как «Каштанку» приняли на Украине?
       — С прохладцей: «Фильм холодный, как нос Каштанки, оператор хорошо снял, художник придумал декорации. Что там делал режиссер?»
       Зато фильму аплодировали в Москве, тогда это было важнее. Потом он сразу снял «Бирюка» по Тургеневу, который на Украине опять не понравился. В «Бирюке» определилось неповторимое качество — «балаяновская интонация», скрытая горечь его картин, их сдержанная страстность.
       — Мои «высокие отношения» с кино закончились в 79-м году. После «Бирюка» я пять с половиной лет сидел в простое. Предлагали снимать лабуду производственную. И я сказал себе: ладно, не переживай, ну снимаешь, не снимаешь... Все, что я «копил» внутри эти пять лет, всю желчь и разочарование я вложил в «Полеты…»
       — «Полеты…» прервали полосу «киноклассики». Почему?
       — «Полеты…» — накопившееся желчное состояние, которое необходимо было выплеснуть.
       — Но как позволили? Когда даже в классике выискивали «кошек по темным углам».
       — Это был мой замысел, рассказывал о нем друзьям. Просил Никиту найти сценариста. Он посоветовал Мережко. Если бы не Виктор, картины не получилось бы.
       — Разве мог тогда быть героем «антисоциальный тип», меняющий баб как перчатки? Аморальность плюс тунеядство — отдельная статья.
       — Но в герое есть авантюрное обаяние, которое допускает, что в душе он якобы другой. Говорит не то, что думает. Там есть двойное дно. Одни зрители балдели оттого, что им казалось: я расчехлил некоего мерзавца. Другие говорили, что фильм про их собственный внутренний ком в горле.
       — В начальном варианте Макаров погибал.
       — Лез на дерево, как бы пытаясь взлететь, падал и умирал, кажется, на коленях у Гурченко. Финал возник случайно. Проезжая мимо стогов сена, увидел свой финал, то, как герой зарывается в солому, закапывается...
       — Правда, что хотелось продолжить эту историю?
       — Да, была такая неправильная идея. Мы мучились со сценаристкой Мареевой года три и решили: нет — не пойдет.
       — Почему после успешных «Полетов…» вернулся к Чехову?
       — По одной простой причине. Я хорошо вижу недостатки своих фильмов. Чтобы меня наказать, надо запереть и показывать их, наверняка я сойду с ума. Я не из тех, кто любит «свое кино». После «Полетов…» все стали говорить только об этой картине, но у меня был фильм, уж точно не хуже по профессии — «Бирюк». В «Полетах…» я показал: мол, могу то, «что вы хотите», — фильм-шлягер. После шлягера тянет на классику.
       В Киеве на премьеру «Поцелуя» все пришли, как на «Полеты-2». А тут Чехов, рукодельный, медленный. Изысканная операторская работа, ворожба Меньшикова и Янковского на полутонах. И это после истерики, жизни «по краю», пронзительных по эмоции «Полетов…»
       — Фильм не воспринял никто. Кроме Вячика Криштофовича. Было безумно обидно, потому что фильм мне нравится. Кино не для человека, у которого в одной руке мобила, в другой — кофе, и между дел что-то там мелькает. Фильм нуждался в том, чтобы его «прочитали». Ты не замечала, классику читаем, когда неважно себя чувствуем, душевно, физически.
       — Сценарий писался на Меньшикова?
       — Вообще Меньшикова первым снимал я. Был фильм «Жду и надеюсь», делал его мой друг Сурен Шалвазян. Я должен был ему помочь. Смотрю материал, мальчик в главной роли мне не понравился. Говорю: «Мальчика менять придется». Скованный, неинтересный, вялый. Так его сняли. Захожу в гримерную, вижу: какой-то парень веселится, танцует, искрится, как шампанское. Понимаю, что это тот самый «мальчик». Тогда я Сурена успокоил, пусть остается. Начали снимать. К его биографии я руку приложил. Звонит Никита Михалков, просит: «Отпусти парня на три дня, мы его утвердили». «С ума сошел — тут главная роль, а вы его еще брить наголо собираетесь». Но потом я подумал: «Снимется он в этом полупровинциальном фильме и кому будет нужен? А если пробежит на втором плане у Михалкова в «Родне», его заметят». Тогда пошел к гримерше, которая Олега обожала. Спрашиваю: «Очень его любишь? Можешь парик сделать, точную копию его прически». — «Зачем?» — «Надо, если любишь».
       Я его отослал. Когда встречали, бросились к поезду с париком. И сразу на площадку. Смотрит Сурен в камеру и говорит: «Ты что, голову помыл?». Олег, дрожа, кивает. «Ну вот, так лучше выглядишь». Тут я не выдержал и раскололся. Для Олега это было Началом. Потом были «Полеты…», «Поцелуй».
       После «Поцелуя» Балаян снял «Храни меня, мой талисман». Сложный психологический треугольник «на фоне Пушкина». В главных ролях — звездное трио: Друбич, Абдулов, Янковский.
       — Главное в «...Талисмане» — филигранная психологическая вязь, точно сыгранная актерами...
       — Меня Леша Герман спрашивал: «Как ты делаешь, что Абдулов хроникально себя ведет, что говоришь ему?». Так и говорю: «Саш, не играй ничего, давай, как в хронике».
       Фильму крупно не повезло. Его показали в Москве, в Доме кино на открытии громкого Пятого съезда. Он не мог «попасть» в предреволюционный митинговый настрой.
       Сейчас многие из тех, кто отверг его, говорят: «Тут показали фильм по телевизору, он изменился». Да ничего он не изменился. Сам ты изменился. «…Талисманом» закончилась моя «игра в кино». Дальше я работал… Но мог бы и не снимать.
       — Что-то сломалось?
       — Перезрел.
       — А что, зрелый человек снимать не может?
       — Перезрел в отношении к кинематографу. Он перестал быть площадкой для игры. Ты же знаешь, я не трибун.
       — А из идей, маячивших в то печальное пятилетие, что-нибудь потом состоялось?
       — Нет. Может, и хорошо, что не состоялось. Было пять-шесть сценариев. Придумал кино по дневнику Шевченко. 17 новелл. Он сидит в Петропавловской крепости и узнает из письма друга, что император его помиловал. Но официальное письмо приходит аж через три месяца. Но он служит, как служил, солдатом. Ему неудобно показать, что практически он свободен. Шел 79-й год...
       — Для студии «Довженко» это был бы прорыв, возвращение к истокам.
       — Замысел увлек всех. Мой соавтор пошел в ЦК к секретарю по идеологии. Тот сказал: «Очень интересно! Но почему это должен делать армянин?». Я обиделся страшно. Мне можно про украинских шахтеров, завод, а про самое святое — нет? Потом приставали, но я уже отрезал.
       — Чья была идея современной картины на тему Чечни «Две луны, три солнца»?
       — Когда мы думали с Мареевой о продолжении «Полетов…», она рассказала историю о человеке наполовину русском, наполовину чеченце. Я подхватился. Но это точно не мое кино. Впервые задел социальные вопросы. И напрасно. Если бы это снял другой человек, было бы много интереснее. В жанровом кино я не силен.
       — Но ведь сегодня мода как раз на жанровое кино.
       — Надо уметь это делать. А если нет, отойти в сторону, дать снимать тому, кто может.
       — Что ж тогда будет делать Балаян?
       — Помогать, обсуждать…
       — Неправда, знаю, что готовишься к новой работе.
       — Не только готовлюсь, считаю, что после 86-го года наконец возвращаюсь в кино. Хотя нет, в 98-м сделал маленький фильм в память Параджанова. Ездил в Ереван, снимал его коллажи. Это уже было попыткой возврата. Теперь я придумал фантастический финал.
       Захотелось даже снять только его. Знаешь, в театре режиссеры этим пользуются. Виктюк так классно ставит поклоны — забываешь, что он в спектакле наделал. Вот я придумал эти «поклоны». По ощущению. А все остальное сложно. Сценарий по рассказу молодого человека Александра Жовны.
       История происходит в интернате для слепоглухонемых. Но будет не вглядывание в болезнь, физиологию, а тайна, которой обладают эти люди. Сюжет рассказывать не буду. Прикосновение к тайне меня всегда занимало.
       Не веришь, сам обладаю некоторыми экстрасенсорными способностями. Могу избавить от головной боли. Паша Лебешев, помню, пришел в монтажную, мешал работать — жаловался на боли в шее. Гоню — не уходит. За три минуты снял боль. Он ушел. Через полчаса встречаю Вадика Абдрашитова, спрашивает: «Что ты с Пашкой сделал? Кричит везде: «Балаян, талант какой!». Я с ним соглашаюсь: «Интересный режиссер». А он: «Не, режиссер — полное дерьмо, экстрасенс — во!».
       — Бывали периоды, когда ты жалел о своем приезде в Киев?
       — Нет. Жаль, когда вгиковцы начинают рассказывать свои бесконечные истории о знаменитой общаге. Я был этого лишен. Режиссуре не обязательно академично учиться. Я слушал Параджанова, восхищался. Но я единственный человек в Киеве ни одним кадром не повторил его кино. Вот зовут преподавать, я этого не умею. Ладно, говорю, не преподавать буду — иногда приходить. Низводить в бездну сомнения все, чему они научились. Превращать правила в исключения. Хотите, из Москвы друзей своих, режиссеров позову. Тоже будут все с ног на голову переворачивать. Если молодой режиссер из этого выкрутится, он обретет себя самого.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera