Сюжеты

МЕРТВЫЕ ДАЮТ ПОКАЗАНИЯ

Этот материал вышел в № 93 от 19 Декабря 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

А живые, сами того не зная, их меняют Предыстория того, что я хочу рассказать, есть в моих мемуарах, но они еще не полностью опубликованы, поэтому изложу ее здесь вкратце. Несмотря на то, что примерно с 1945 года под воздействием Победы и...


А живые, сами того не зная, их меняют
       


       Предыстория того, что я хочу рассказать, есть в моих мемуарах, но они еще не полностью опубликованы, поэтому изложу ее здесь вкратце.
       Несмотря на то, что примерно с 1945 года под воздействием Победы и возвращающихся с фронта друзей я стал сталинистом и изо всех сил старался любить Сталина (это продолжалось до конца 1948 года — ни до, ни после этого времени — 1945—1948 — такого со мной не происходило), несмотря на это, 20 декабря 1947 года я был арестован сталинским МГБ по обвинению в антисоветской агитации (статья 58 пункт 10).
       В июле 1948 года обвинение было смягчено на статью 7-35 (социально опасный элемент), и вместо лагеря, откуда бы вряд ли вышел живым, я получил три года ссылки (формально даже только высылки) — наказание по тем временам смехотворное. Почему это произошло, я тогда ни знать, ни понимать не мог — в простоте душевной полагал, что это мне навстречу пошли сами следователи, понимавшие, что я не виноват. Как мне теперь ясно, сами они в тогдашних условиях, даже если бы этого хотели (а мне показалось, что они были довольны, что я избежал лагеря), сделать такое не могли. Спасло меня стечение обстоятельств, ставших мне известными намного позже. Спасла меня «липа».
       У меня был старший товарищ, теперь давно уже друг Ф.Е. Медведев. Он работал помощником секретаря Московского горкома партии и всячески меня опекал. В МГБ об этом было известно, и однажды крупный гэбистский начальник, захватив липовый «компромат», доложенный ему соответствующим отделом, явился в горком «уличить» Медведева. Друг мой был вызван в кабинет секретаря (у которого он был помощником), и гэбист начал, как ему казалось, издалека. Спросил, как Медведев относится ко мне. Получив самую положительную характеристику, нанес ему сокрушительный удар:
       — Вот как! А вы посмотрите, что пишет ваш протеже, — вот его стихотворение, — и протянул ему лист бумаги. Но Ф.Е., прочитав стихотворение, отреагировал для начальника неожиданно. Он спросил:
       — А конец где?
       Растеряться пришлось гэбисту.
       — Какой еще конец? — удивился он.
       — Тут у вас конец отрезан, – сказал Медведев. — У меня в столе лежат его стихи. Сейчас принесу.
       И принес. Фальшивка обнаружилась. Не такая уж редкая, чтобы оскорбить щепетильность гэбистского генерала, но обнаружилась она при секретаре Московского горкома, и это усложняло его положение. Оно, конечно, МГБ тогда, по позднейшему выражению Хрущева, «стояло над партией». Но начинать сваливать секретаря МК по такому мелкому поводу... Пришлось отработать задний ход. Я получил ссылку вместо лагеря. А отдел, который так подвел своего начальника, получил как минимум нахлобучку и забеспокоился.
       Нахлобучка в этом министерстве могла кончиться чем угодно — вплоть до потери свободы или жизни. Зависело от начальства, а в этой «системе» вышестоящие начальники свирепели, когда нижестоящие их подводили.
       Так что неудивительно, что проштрафившийся отдел стал судорожно отыгрываться, чтобы реабилитироваться, — для чего следовало погубить меня. Я только потом понял, зачем однажды в кабинете следователя появился начальник этого проштрафившегося отдела — человек с красивым и порочным (но не в сексуальном смысле) лицом — и стал давить на меня, пытаясь добыть источники нового компромата. Против меня. Почему из этого ничего не вышло и никто меня не выдернул из ссылки обратно на Лубянку, не знаю. А недавно я столкнулся с другой проделкой этого начальника. Чтобы рассказанное о ней было понятно, мне и пришлось здесь пересказать то, что у меня уже есть в мемуарах. Теперь перехожу к делу.
       
       При аресте у меня были отобраны все мои написанные к тому времени стихи. Они были приобщены к делу «как вещественное доказательство», и на папке с ними значилось: «Хранить вечно».
       Времена изменились. Но хотя стихи эти были мне нужны — не все из них я помню, да и вообще я писал мемуары, и мне хотелось поглубже заглянуть в пережитое, — я несколько лет никак не мог собраться обратиться в ФСБ с просьбой вернуть мне их. Но в январе 2002 года, во время очередного пребывания в Москве, я наконец удосужился это сделать. К просьбе моей в архиве ФСБ отнеслись очень внимательно и предупредительно, приложили максимум усилий, чтобы выполнить ее быстро, — учли, что я должен был скоро уезжать. За это я хочу выразить свою искреннюю благодарность Сергею Валерьевичу Акимову. Стихи мои теперь при мне.
       Но к тому, из-за чего я стал это писать, стихи имеют отношение только косвенное. Для того чтобы их получить, надо было — этого требовала форма — затребовать для ознакомления все «дело». Это и было сделано, хоть лично меня само «дело» в тот момент мало интересовало. Ведь я уже был с ним однажды ознакомлен.
       В июле 1948 года при так называемом подписании 206-й статьи, чем как раз и удостоверялось, что обвиняемый (я) перед сдачей «дела» в суд (в моем случае ОСО), а потом в архив с ним в полной мере ознакомился. Так что ознакомление с «делом» интересовало больше не меня, а сопровождавшую меня жену. Я был уверен, что для меня самого ничего нового в нем открыться теперь не могло. Но я ошибался — открылось. Причем в части, которая, по понятным причинам, запомнилась мне наиболее хорошо, ибо воспринималась мною наиболее остро — я имею в виду показания «свидетелей».
       Свидетелями люди, дававшие показания, были весьма условными — их показания не предназначались ни для суда (которого не было), ни для следствия, а только для обоснования ареста. Следствие только обязано было «любой ценой» подтвердить добытый отделом — кажется, он назывался оперативным — «компромат». Этот отдел был главным проводником и организатором сталинских репрессий. Но так случилось, что работники именно этого отдела и снабдили вышестоящего начальника «липой».
       
       Заведующий библиотекой архива, любезно сделавший для меня ксерокопию почти всего моего «дела», ксерокопировать эти показания не стал — это было запрещено. Причины этого запрещения я считаю уважительными. Делается это, чтобы не травмировать родственников и потомков тех, кто давал показания, тем более что чаще всего эти показания давались из страха, под давлением... Впрочем, я имел право копировать показания другими способами — от руки, на машинке, на компьютере (без сканера) и т.д., но только не ксерокопировать, ибо тогда копия приобретала характер документа.
       Но я и не стремился кого-либо травмировать или сводить счеты. Я, как уже сказано, вообще мало интересовался этими «показаниями». Но пришлось заинтересоваться.
       Обнаружилось это так. Моя жена не раз слышала от меня, что два моих товарища — Геннадий Калиновский и Александр Парфенов — изо всех сил старались меня выручить. Теперь, прочтя показания одного из них, она ничего подобного не обнаружила. Я ей не поверил и прочел показания обоих моих друзей сам. И действительно, они «разоблачали» меня так же «бескомпромиссно», как и все другие. Но я хорошо помнил, что это было не так, что их показания отличались и даже в чем это выражалось конкретно, — такие вещи в таких обстоятельствах запоминаются. Я поверил своей памяти больше, чем глазам, и оказался прав. Когда я прочел все, увидел, что исправления внесены в показания всех «свидетелей», в том числе и самых враждебных.
       Внесены в «дело», хранящееся в архиве, внесены уже после его закрытия, после вынесения приговора!
       Непосвященные могут удивиться: «Да ведь это и технически невозможно!» Возможно, и даже не очень трудно. Ведь все показания записывались не собственноручно, их со слов допрашиваемого записывал своим почерком гэбист. Дававший показания их только подписывал. Добавить к ним той же рукой что угодно было довольно просто. Вот и добавили, и убавили, что хотели.
       Но больше всего при чтении этих «показаний» меня поразили гневные филиппики всех «свидетелей» по поводу моего стихотворения о старой актрисе, которое «клеветнически повествовало» о трагической участи настоящей актрисы при советской власти. «Свидетели» рассказывали о всеобщем возмущении, которое вызвало в среде молодых писателей это клеветническое стихотворение. Следовательно, и о всеобщем знакомстве с его текстом.
       Между тем о том, что у меня есть такое (на эту тему) стихотворение, я узнал только в январе 2002 года, перечитывая обновленный вариант своего «дела». Ничего подобного ни я, ни кто-либо из тех, кого я знал, ни в 1948 году, ни раньше, ни позже не писал. А тогда — и не читал. И никто из моих товарищей тех времен, моих сверстников, тоже о нем ничего не знает.
       Больше всего оно (его описание «свидетелями») похоже на стихотворение Н.А. Заболоцкого «Старая актриса», опубликованное в годы «оттепели» в альманахе «Литературная Москва». Можно допустить, что оно существовало уже в 1947—1948 гг. (точно я этого не знаю) и как-то попало в руки работников отдела, а те в спешке, предварительно соответствующим образом исказив его суть, решили приписать его мне (весьма польщен). Возможно. Точно я знаю только то, что ни я, ни те, в чьи уста вложены гэбистами филиппики, его, даже если оно уже существовало, тогда не читали.
       Не упоминается оно и в последнем протоколе, на составлении которого я настоял перед подписанием «206-й». В этом протоколе я опровергал одно за другим все измышления против себя. А уж такую очевидную напраслину, как навязывание авторства чужого, неизвестного мне стихотворения, я бы ни в коем случае не пропустил. Следовательно, все упоминания о нем вставлены в показания после — в находящееся «на вечном хранении» «дело». Видимо, очень надеялся начальник, погубив меня, доказать свою невиновность. Он мне так и обещал в конце нашей единственной встречи, что я сгнию в лагере.
       Меня ему погубить не удалось, удалось ли самому уберечься от гнева начальства, не знаю и не интересуюсь. Но удалось ему посеять во мне недоверие даже к архивным документам.
       Вот «дело», подлинность документов которого удостоверена моей подписью, а их подменили. Но если бы я случайно это не открыл и не опроверг, так бы они и считались подлинными. И беспристрастному исследователю, если бы он почему-либо заинтересовался мной, сразу становилось бы ясно, что мои товарищи меня не спасали, как было на деле и что требовало мужества, а наоборот, топили...
       
       Но если на такую грубую фальшивку мог из своих личных соображений спокойно пойти начальник отдела этого министерства, по такому незначительному, не нужному никому, кроме него, делу (а провалился он только случайно), то, что происходило в делах, в которых власть была заинтересована? Например, если ей надо было скомпрометировать живущего за границей человека? То, что можно было добыть фальшивые показания на кого угодно, — не новость. Но, оказывается, фальшивые показания можно было добывать и задним числом. Наверное, и у мертвых.
       Все это характеризует время — то разложение, в котором многие сегодня жаждут увидеть торжество порядка. Между тем это была анархия — только анархия власти (бывает и такая). И в значительной степени последствием этой анархии и является сегодняшний беспредел.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera