Сюжеты

ЗЕРКАЛО НАШЕЙ ЭВОЛЮЦИИ ВИСИТ В КЛОЗЕТЕ

Этот материал вышел в № 94 от 23 Декабря 2002 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Павел Когоут, известный прозаик и драматург «пражской весны», был культурным героем и московской оттепели начала 1960-х. Тогда его пьесу «Такая любовь» поставил в Студенческом театре МГУ Ролан Быков, а исполнение главной роли стало началом...


       

   
       Павел Когоут, известный прозаик и драматург «пражской весны», был культурным героем и московской оттепели начала 1960-х. Тогда его пьесу «Такая любовь» поставил в Студенческом театре МГУ Ролан Быков, а исполнение главной роли стало началом артистической судьбы студентки Ии Савиной.
       На пресс-конференции перед премьерой «Нулей» драматург и актриса встретились впервые после сорока лет разлуки.
       После августа 1968 г. пьесу Павла Когоута «Третья сестра», прошедшую во МХАТе свыше 400 раз, сняли с афиш. Несколько месяцев театр боролся за нее, доказывая Старой площади, что «это не тот Когоут, который контрреволюционер, а другой!». «Присматривающие» сперва даже верили. Впрочем, Старая площадь в конце концов освоила азы биобиблиографии…
       В 1979 году Павла Когоута изгнали из ЧССР: пограничники на руках перекатили машину драматурга за черту австрийской границы. В Вену, где автор романа «Из записок контрреволюционера» работал в знаменитом Бургтеатре, к нему тайно приезжал Олег Ефремов. И обещал Когоуту, если времена изменятся, поставить его новую пьесу в Художественном. (В близкие перемены, впрочем, Олег Николаевич тогда не очень верил.) Однако же с 21 декабря новая пьеса Павла Когоута идет в Камергерском. «Нули» написаны в 1998 году.
       
       Прага. Общественный сортир под Вацлавской площадью. Гнусная желтизна стен. Толстый и тонкий кишечник коммуникационных труб навис над сценой. Лета, река времен с острым аммиачно-хлорным запахом, журчит в санфаянсе, уносит все дела людей. Потеки на стенах уточняют географию: ты — в соцлагере.
       Перед естественными надобностями все равны. Сюда забегают элегантные патриоты Чехии 1930-х, респектабельный электорат профессора Масарика. Потом — гестаповцы. И подпольщики. И ликующий, не теряя природной мрачности, победивший пролетариат образца 1948 года (с площади при этом несется здравица товарищу Сталину). И трогательный, но при этом ужасно смешной товарищ Дубчек, адепт социализма с человеческим лицом. И обалдевшие советские танкисты 1968-го, которым сказано, что их полк направлен в Германию. И бледный конспиратор Гавел. И его безликие сопровождающие в гороховых макинтошах, с красными книжечками, требухой гэбухи, в кармане над сердцем. И — двадцать лет спустя — ликующий электорат обоего пола: с воплями «Гавел — президент!», «Гавел — президент!» дети бархатной революции осаждают кабинку, в которую забежал благородный отец нации.
       С 1948 года в заведении служит все тот же уборщик. С высшим юридическим образованием буржуазного образца.
       Ярда — философ-гигиенист, домовой общественного сортира, свидетель всех перемен к лучшему — бенефисная роль Сергея Юрского. Сын довоенного судьи, почти лишенец в «красной» Чехии, он загнан в эту экологическую нишу тяжелой поступью победившего социализма. Ярда хранит юмор, гонор, желчно-мудрый прищур. Ярда не испачкает рук ничем грязнее той субстанции, которую убирает. Не пойдет «им» навстречу ни в чем. И против «них», впрочем, тоже. Ярде легче притерпеться к запаху аммиака, чем к бравурному аромату «Красной Москвы» на первомайских трибунах над его головой.
       И, притерпевшись за сорок лет к среде обитания, Ярда ни при какой власти не сделает и шагу вверх по лестнице, ведущей из сортира.
       Его «ассистентка по женскому отделению», Анча (Наталья Тенякова), набожна, кокетлива, экономна, домовита и в общественном клозете, неистребимо добросердечна. Она тоже, кстати, «из бывших». Ярда с Анчей бездетны.
       По сути, этой паре следует хранить домашний очаг чешской столицы.
       Но они мирно, терпеливо, не без юмора всю жизнь драят ее гальюн.
       Все их попытки превратить приватизированный сортир в высокодоходное предприятие широкого профиля кончаются ничем. Единственная роскошь, которую предоставляла им жизнь 1950—1980-х, — роскошь человеческого общения. Они верны себе и в 1990-х: в сортире по-прежнему домашний уют. Здесь пригревают бродяг и изгоев, наставляют на путь истинный юную цыганку Эльвиру, от которой так остро пахнет лаком с блестками и мелким криминалом. Здесь устраивают завтраки с шампанским по случаю возвращения Графине (Татьяна Лаврова), блаженной уличной бродяжке, замка по реституции.
       …Надо сказать, ни дети Графини, приехавшие впервые за двадцать лет с Запада, ни иммигрантка с Востока Эльвира, ни страшные мальчики в коже и цепях, сотрясающие частное заведение Ярды, ничем принципиально не отличаются от старших. Безмерный цинизм заменил в них безмерную доверчивость. Но синдром «связанных от рождения рук» присущ и младшим. Острая обида на место рождения — основная их профессиональная деятельность.
       Среди узников, освобожденных временем из соцлагеря, нет взрослых людей.
       Острый публицистический посыл притчи заменяет полутона. Герои «Нулей» — типы эпохи. Сортирный Смотритель — прежде всего «маленький человек», чем и отличается от Смотрителя Станционного (который прежде всего — Самсон Вырин). Для МХАТа «Нули» скорей отвечают мечте Немировича-Данченко о «боевой пьесе», чем представлениям Станиславского о «пьесе вечной». Но мастерство Сергея Юрского, Натальи Теняковой, Татьяны Лавровой, Марины Голуб (в маленькой роли Уборщицы, потихоньку приходящей к выводу, что «при коммунистах было лучше») делает спектакль более многомерным.
       Зритель, сам прошедший школу 1990-х, будет благодарен этой хронике за само обращение к теме и едкий, точный юмор ключевых реплик.
       — Я ведь — из большинства. Из тех, кто ликует, когда Принц сражает Дракона. А потом, по мере сил, ввязывается в свалку за драконью вырезку…— говорит Ярда.
       — Но вот что я понял. В этом времени нам уже никто не будет мешать. Но и помогать тоже, — говорит Ярда.
       Цитирую по памяти — примерно так, как эти реплики должны бы пойти в народ.
       Павел Когоут подчеркивает, что его пьеса порождена «русской темой». Возможно, это многое объясняет, включая неопределенность финала. В рамках «русской темы» на вопрос «Что делать?» отвечают вдохновенно, а вовсе не по пунктам записей в ежедневнике.
       Впрочем, кто же ныне ищет в театре ответ на вопрос «Что делать?». Разве что милые люди из списка действующих лиц «Нулей», постоянные гости приватизированного заведения Ярды и Анчи.
       Знакомство с этими людьми оставляет в душе зрителя едкое, беспокойное послевкусие. Как во всяком порядочном предприятии этого профиля, у Ярды есть огромное зеркало над рукомойником, во всю стену.
       …И вот ощущение такое, точно второпях ты в это зеркало и заглянул.
       Не понравилось. Надо бы привести себя в порядок.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera