Сюжеты

CУММА ПРОПИСЬЮ В РИФМАХ

Этот материал вышел в № 07 от 30 Января 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Сергей ПОДОБЕД: Жить хочется достойно, не кланяясь Образ «типичного представителя профессии» — почти как образ «дубины народной войны» в произведении Л.Н. Толстого «Война и мир». Всем известно: хирург грубоват, немногословен, физически...


Сергей ПОДОБЕД: Жить хочется достойно, не кланяясь



       Образ «типичного представителя профессии» — почти как образ «дубины народной войны» в произведении Л.Н. Толстого «Война и мир».
       Всем известно: хирург грубоват, немногословен, физически силен. Глаза добрые.
       Стихи Сергея Подобеда и сам Сергей Подобед совершенно не сочетаются с «настоящим банкиром».
       Поэтому, чтобы не расставаться с дорогим нашему сердцу образом представителя профессии, мы решили представить читателю не «работника финансовой сферы», а автора стихов Сергея Подобеда
       
       Биографическая справка
       Родился в 1963 году в Москве.
       Окончил Московскую государственную
       академию печати.
       В настоящее время является вице-президентом Судостроительного банка.
       
       — «Мы — русские», степняк с лисьим норовом... Не слишком-то политкорректно. Не боитесь подставляться?
       — Не боюсь. Нельзя подставиться тем, чего нет, — если я правильно понял ваш намек. Вы ведь о национализме? Я вырос в то время, когда само это понятие если и существовало, то где-то очень далеко от меня — в специфически «интеллигентской» или, наоборот, убогой и дремучей среде. Мимо прошло. Я и теперь, знакомясь с человеком, меньше всего думаю, кто он по национальности. Это уже потом, если мой знакомый выдает неадекватную, на мой взгляд, эмоциональную реакцию — излишне экспрессивную или «замороженную», я вспоминаю, что он, например, грузин или эстонец. Хотя встречаются хладнокровные грузины и несдержанные эстонцы.
       Что же касается «степняка», так это чистый образ, пришедший даже не из реальной истории, а из каких-то кинофильмов, увиденных в детстве: пожар, кони ржут, женщины и дети прячутся... И кто-то коварный в шапке с лисьим хвостом. Вообще-то это глупое занятие — разбирать, откуда появился образ.
       — Зато интересное. Ваш лирический герой тоже не ангел: то ли разбойник с большой дороги, то ли богоборец. У меня было другое представление о банкирах.
       — Ну это же не я, а, как вы справедливо заметили, лирический герой. Он — моя попытка понять внутреннее состояние человека в период слома, преодоления и создания чего-то нового: новой Руси — России. Одно из моих ранних стихотворений, я бы даже назвал его программным, называется «Будет дом!».
       А банкир — это только род занятий.
       — А лирический герой — эмоциональный слепок автора...
       — Но когда вам хочется треснуть кого-нибудь по башке, вы, как правило, сдерживаетесь. Я надеюсь. Проявления эмоциональной безоглядности у меня случались: я несколько раз круто менял свою жизнь. Просто поворачивался и шел в другую сторону.
       — Например, из поэтов —в банкиры?
       — Например, из химиков — в поэты. В солидном возрасте — 20 лет.
       — Вы так поздно начали писать стихи?
       — Ну что-то кропал — раннеподростковое. И понимал, что это плохо. В общем, как у Маяковского: «думал, что стихи писать не умею». Маяковский это мое табу и снял. Я начал его читать как раз лет в 19—20. Раньше-то его оценить сложно. И понял, что стихи бывают другими.
       — Попробовал — получилось?
       — Можно и так сказать. Написал три стихотворения — и увидел на трамвайной остановке объявление о наборе в литературную студию. Пришел — прочитал — понравилось. Потом была другая литературная студия, при московском отделении Союза писателей, и неудачная попытка поступления в Литинститут.
       — И вы бросили стихи и снова круто поменяли жизнь...
       — Ничего подобного. Стихи я, как видите, пишу до сих пор — и в моей жизни никогда не было ситуации, когда бы они были невостребованными, никому не интересными. Непоступление в Литинститут — бог с ним, поступил на редакторский факультет в Полиграф. Время было очень интересное: начало перестройки, поэзия в фаворе. Представления какие-то устраивали, театрализованные действа...
       — Славы хотелось?
       — Общественного признания.
       — А разница в чем?
       — В размерах «общества». Я очень хорошо помню свое первое ощущение, эмоциональный образ «общественного признания». Я тогда еще учился в техникуме и для какого-то семинара делал доклад о западных спецслужбах. Меня очень интересовала эта тема, я много что тогда накопал. Видимо, интересного — потому что меня слушали в полной тишине без всяких понуканий со стороны преподавателя. Вот это чувство: я говорю — и полная тишина, и полное внимание, и осталось в памяти как «общественное признание».
       — И как же вы нынче без него обходитесь? Между поэтическими выступлениями, даже чтением докладов и вашей нынешней деятельностью — дистанция огромного размера. Вы ведь в банке курируете безопасность, самую непубличную сферу деятельности.
       — Не волнуйтесь за меня. Я же говорю: мне не важны размеры «общества». В критических ситуациях решение, как правило, зависит от меня. И слушают меня с должным вниманием и интересом.
       — Ладно, спрошу иначе: кой черт занес вас на эти галеры? Вы снова круто меняли жизнь?
       — Как раз плавно. С кем-то из нынешних «согалерников» я познакомился все в той же литературной студии при Союзе писателей. Вместе устраивали все эти поэтические перформансы, вместе учились в Полиграфическом институте. Вместе же осознали однажды, что перестройка кончилась вместе с юностью, стихами денег не заработаешь — увы! — а жить хочется достойно, не кланяясь.
       Моя работа для меня — не галеры. Она связана с анализом информации, с психологией. Но это далеко не все, чем я занимаюсь.
       — Об издании сборника не думали? Материально вам это по силам, можно издать за свой счет.
       — У меня никогда не было необходимости и потребности навязывать стихи. Возможно, я неправ, но издание поэтического сборника за счет автора — это унизительная ситуация навязывания читателю незатребованного им продукта. Поэзия широко востребуется в предреволюционные времена и во время революций. Как-то я не готов призывать бури ради обретения поэтической известности.
       
       
ИЗ ЦИКЛА «МЫ – РУССКИЕ»
       
       Рождество
       У Христа за пазухой
       крест да ель,
       да овчинным запахом
       душит темь.
       От души натоплено –
       не вздохнуть.
       Сердцу снега хочется
       зачерпнуть
       и умыться холодом
       на ветру,
       чтоб морозец ожигом
       полоснул.
       И губами жаркими
       радость пить
       через край,
       как принято на Руси.
                                   2000
       
       Сеча
       Сердца в железо
       от стрелы
       запрятаны,
       схоронены.
       Коня
       растравленная кровь
       рвет жилы,
       расчищая ход.
       Ночь.
       Звезды сорваны с груди,
       на пуд подков изведены.
       Врага костры,
       что маяки.
       Как разъяренные быки,
       врываются
       во вражий стан
       могучие богатыри.
       Не птиц нашествие,
       а сталь
       многоголосицей зашлась.
       Схлестнулись
       молния меча
       воителя-бородача
       и лисий норов степняка –
       урвать кусок,
       да и в бега,
       да в степь,
       в нору,
       где дотемна
       отлеживать себе бока.
       Не гости съехались на пир,
       и не вино залило мир.
       Из родников тел
       по мечу
       стекала,
       красила траву
       в цвет жизни
       красная вода.
       Как исполины-дерева,
       поверх голов цветут цветы.
       Среди равнины
       валуны —
       оделась в камень
       рать земли.
       Как горы,
       спят богатыри.
                                   1995
       
       Мы
       Мы шли,
       нам не хватало дня
       доделать бранную работу — из смерти, как из кирпича,
       поднять до неба
       дом без окон.
       Мы шли,
       и враг катился вспять,
       из кузни
       выпихнутый жаром,
       когда на теле кузнеца
       рубаха схвачена пожаром.
       
       Мы шли.
       Мы знали:
       позади страна,
       где в праздники
       с высоких колоколен
       во все лопатки
       звонится душа
       и пробирает черта
       до печенок!
       Отечество,
       где по утрам в колодцах
       черпают ведрами
       живое серебро,
       где петухи
       куют луженой глоткой
       кровавую зарю
       над черною рекой.
       
       И пусть не дождь,
       а вражина-картечь,
       бросаясь в пляс
       под чертову гармошку
       вприсядку,
       вдавливает медь
       нательного креста
       в сердечный кожух!
       Тот упадет,
       другой вдвойне сильней,
       как будто подхватил,
       как знамя, душу.
       И в штыковую
       мертвецов глаза
       живых бросают,
       будто камни с кручи.
       Ни крепостной стене
       врага не уберечь,
       ни страстной
       искренней молитве.
       Мы Богом
       избраны на смерть,
       мы Судьи Божьи
       в этой битве!
                                   2000
       
       Тоска
       Вилы в бок боярину,
       коль не жизнь, а жмых!
       Да катиться денежкой
       в кошелек Орды.
       Или стать дороженьке
       братцем на крови,
       женихов отваживать,
       да мошну трясти.
       А как станет золото
       распирать карман,
       сладить храм
       на косточках
       честных християн.
       Да пойти монашиком
       на хлеба Христа —
       горше лютой смертушки
       черная тоска.
                                   1999
       
       Храм
       Со звонниц,
       как из полных ведер,
       расплескивают
                            «дин» и «дон».
       С макушкой,
       выкрашенной в солнце,
       бредет по полю
       храм босой.
       Застиранная в мел рубаха
       видна с дороги
       за версту.
       Июльский жар
       цветочных жаровень
       отпугивает стрекозу.
       Все закипает,
       будто варево,
       замешенное на огне.
       И воздух,
       как кисель разваренный,
       размазан густо по земле.
       Храм
       огрубелыми ступнями
       сминает
       колкий срез травы,
       бредет с покоса
       с мужиками,
       закинув на плечи кресты.
                                   1999
       
       * * *
       Как узнаю, так убью!
       И пускай затянет
                            душу
       в водочную полынью,
       чтоб не вынырнуть
                            наружу.
       Топором пойду на дно,
       чтоб сквозь муть
                     и толщу ила
       все глазеть
                     на ту звезду,
       что лгала, а не любила.
                                   2000
       
       * * *
       
       Накликал пулю в гости?
       Жди!
       Завалится —
       и с ходу к делу.
       Разложит все:
       как жил, что делал.
       Обрубит враз: «Вставай, пошли!».
       Мы выйдем в поле.
       Утро.
       Тишь.
       Осенний воздух
                     сух и жидок.
       Деревья в чешуе
                     листвы
       неповоротливы,
                     как рыбы.
       О комья вспаханной
                     земли
       споткнувшись,
              грохнусь на перину.
       Подбросит выстрел
              к небу птиц,
       как будто миску
              опрокинул.
                                   1999
       
       * * *
       Это в сердце —
       не вырвать,
                     не вытравить.
       Это насмерть
                     в моей судьбе.
       Поэтическая
                     бессмысленность
       пригвоздила меня
                     к себе.
       Ворвалась кочевою
                     Азией,
       ятаганом снесла главу
       и, к седлу приторочив
                     накрепко,
       с места рысью
                     умчала в Орду.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera