Сюжеты

ИТАЛЬЯНСКАЯ ЛАВА

Этот материал вышел в № 09 от 06 Февраля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Исчерпав себя на собственной делянке, итальянский неореализм, грубо говоря, обрюхатил и продолжает оплодотворять кино всего мира. И не только кино У одного дядьки в Одессе есть старая «Победа». Он держит ее в сарае, который она занимает...


Исчерпав себя на собственной делянке, итальянский неореализм, грубо говоря, обрюхатил и продолжает оплодотворять кино всего мира. И не только кино
       


       У одного дядьки в Одессе есть старая «Победа». Он держит ее в сарае, который она занимает целиком. В одесских дворах много таких подсобок, где жильцы хранят рухлядь и механизмы прошлой жизни, только на первый взгляд сломанные и вышедшие в тираж. Они, не служа давно по назначению, подпитывают, однако, своих хозяев энергией сконцентрированного времени. В такой энергии нуждаются не только старушки, чьи дырявые кресла и бронзовые ноги обезглавленных ламп свалены среди автомобильных покрышек и тазов. Не только старики, что погружают ближе к лету дрожащие подагрические пальцы в вороха пожелтевших бумаг в рассуждении наследства и испускают ликующий клич: «Соня, смотри, что я нашел!» — ободрав ладонь об кость облезлого весла. Но и внуки их — девочки с горячими плечами и мальчики, едва опушенными губами бормочущие ленивую чушь в раковины своих мобильников.
       Девочки, прежде чем уехать отсюда насовсем, разбирают барахло, и ничего им не жалко. Но только вдруг вынырнет из пыльной кучи колесо, затянутое в радужную сетку, и ржавая педаль повернется со скрипом, и помятое крыло, потерявшее цвет, а в то лето — красное с желтой полосой и рубиновым огоньком, и рама больно врезалась в бедро, и стрекот спиц, медленно догоняющих неподвижность, мешался с цикадами… Чего-то сладкого и нелепого станет до слез жалко девочке. Нелепого и прожитого. До последнего огонька прожитого даже ею, девочкой, прожившей, считай, всего-то ничего.
       Не говоря уж о мальчиках. Об их волейбольных сетках, раскуроченных приемниках, лодочных моторах, фонариках, мячах, дырявых камерах, фотоаппаратах «ФЭД», шахматной доске, громыхающей одним сломанным конем… Не забудем также двух еще хороших удилищ даже с леской на одном из них, даже с грузилом и крючком, зацепившимся за джинсы, за задний карман, оттопыренный мобильником. Зацепился — и ни в какую, прямо как якорь.
       
       А у того дядьки с козлиной бородой было глупое прозвище Сика, присохшее с детства. Обсикался раз со страху, когда зашухарили его с ворованным велосипедом на толчке в голодный 33-й год: спер у Моньки-бакалейщика шикарную заграничную машину (купленную Монькой у итальянских моряков). Шибко жрать хотелось, вот и спер: загнать и купить маленько хавки, а сестренке — боты на кнопках.
       Всю жизнь до старости Сика носил свое прозвище и чинил древнюю «Победу», списанную в 1970 году хозчастью райсовета, где Сика работал в должности шофера и получил безнадежную машину в виде премии за безупречный труд на благо района и в честь двадцатипятилетия Великой Победы, которую Сика встретил, между прочим, непосредственно в немецком городе Берлине.
       Так что сами понимаете, каким могучим магнитом жизни для старого старика Сики, по имени на самом деле Виктор Ефимович, служил старый-престарый механизм почтенной марки, вобравший и воплотивший в себе как его собственную судьбу, так и всякие враждебные вихри, спутавшие карты его, Сикиной, родины.
       
       И вот скажите теперь сами, могла ли я не вспомнить эту историю с начинкой из намеков и аллюзий, могла ли не вспомнить я ее на станции Белые Столбы, где расположен киноархив Госфильмофонда — великая сокровищница. Идеологи старого кино, бескорыстные люди с элементами святости, седьмую зиму подряд проводящие тут свой фестиваль — гордый, бедный и дико элитарный, наподобие тайного ордена каменщиков, — на этот раз главным блюдом объявили программу итальянского неореализма «в ракурсе его 60-летия».
       Цифра «60» взята, конечно, произвольно, потому что никаких дат в области неореализма никто пока не установил. Просто настала пора, как считают рыцари ордена и главный из них, всезнающий и неподкупный великий магистр, гурман гурманов архивного дела Владимир Юрьевич Дмитриев, — настала пора дать бой нашествию «мертвого» коммерческого кино, напомнив призракам хайтека и спецэффектов об истоках и плоти человеческой жизни.
       Согласно концепции Дмитриева крепость Белые Столбы защищают только неизвестные солдаты. Идеал, к которому стремится главнокомандующий, — такое кино, которого бы не знал никто, даже он сам. Этот идеал, само собой, недостижим. Пара-тройка знатоков всегда найдется. А четыре картины, которым доверено было достать из сундука и развернуть навстречу несметным ордам новых технологий осадное черно-белое знамя нашей памяти, — эти четыре картины, конечно, всего лишь парламентеры. Призванные намекнуть об истинной силе, стоящей за ними.
       
       К своему шедевру «Похитители велосипедов» Витторио Де Сика пришел в 1948 году, а манифест неореализма «Рим — открытый город» Роберто Росселини снял в 45-м. Послевоенный прорыв итальянского неореализма, заявившего о своей родине как о великой кинодержаве, успел набрать обороты мировой эстетической стратегии за фантастически короткий срок. Еще в 1943 году тот же Де Сика снял вполне заурядную, бледную драму «Дети смотрят на нас» (начало ретроспективы фестиваля). А уже в 1954 году тот же Росселини завершает дистанцию программы, а заодно и триумфа новой эстетики малоинтересной правозащитной трагикомедией «Где свобода?», которую до значительного кино не дотягивает даже чудо актерской выразительности Тото. Стало быть, два выдающихся классика (на самом деле их куда больше) в течение одного десятилетия завершили полный цикл своего расцвета и увядания на территории отдельно взятой, так сказать, клумбы.
       Впрочем, как писал один сумасшедший гений, увядшие цветы соседствуют с массой свежих в пределах даже одного куста; листва же этого субтропического куста также непрерывно обновляется…Видимо, за счет именно субтропического климата.
       
       Климат ли тому причиной или жизнеутверждающий темперамент Возрождения в генах, но, исчерпав себя на собственной делянке, итальянский неореализм, грубо говоря, обрюхатил и продолжает оплодотворять кино всего мира. И не только кино. Что парадоксально.
       Про мастеров кино, и конкретно русских, которые наследовали неореализму, неудобно уже и повторять. Весь оттуда — Хуциев, и Герман его дитя, и ранняя Муратова, и Тарковский, и даже Рязанов в «Берегись автомобиля». Грузины — всем кувшином. Сами итальянцы во главе с Феллини. Французская «новая волна» — Трюффо, Годар, Ренуар. «Чешская весна» — Вера Хитилова, Форман, Иржи Менцель. «Независимые ньюйоркцы». «Догма» фон Триера… Отдельно можно писать о неореализме в литературе и театре. В ракурсе неореализма можно исследовать феномен «битлов». И вообще рока. И вообще молодежных движений. И вообще иных общественных поветрий.
       А если учесть, что и сам итальянский неореализм возник не из воздуха, а, скорее, из «Земли» Довженко и «Радуги» Марка Донского, из совмещения поэзии и потока жизни в английском, французском, а потом и в русском романе, окажется, что на этот шампур насажена вся мировая культура с той поры, когда предметом ее стал обыденный человек в обыденных обстоятельствах. Не маленький, а именно средний. Не Башмачкин, а, скорее, Каренин. В общем, не тот, что под микроскопом, но и не тот, что на Луне. Не бездны и не звезды. Скорее, зеркало.
       Это зеркало существовало всегда. Итальянский неореализм его запатентовал.
       
       В каждом из четырех фильмов «второго ряда», показанных в Белых Столбах, скрыта действующая деталь механизма, отслужившего свой срок и сосланного в чулан на добрую память.
       «Дети смотрят на нас» Витторио Де Сика. Семейная драма, любовь-морковь, беглая жена, несчастный обесчещенный бухгалтер, набриолиненный любовник, добрая служанка, хищные соседки, самоубийство мужа под занавес… И маленький мальчик, которого все любят, но чье огромное страдание НЕ МОЖЕТ НИЧЕГО ИЗМЕНИТЬ в этой пошлой истории. И вот тут, на этом месте, история перестает быть пошлой, а становится просто-напросто неразрешимой. Обычная неразрешимая история без морали (если не считать названия). Бамбини смотрят на нас — но это не спасает, а если бы спасало, то жизнь наша была бы не напрасна, а была бы, наоборот, прекрасна. И мы не нуждались бы в зеркалах, отражаясь в чистых слезах наших деток.
       Этот винтик со стертой резьбой подобрала, например, Петрушевская и своими рабочими руками изладила с его помощью множество на диво прочных конструкций.
       «Жить в мире» Луиджи Дзампа (1946). Деревенская история конца войны. Добрый итальянский крестьянин прячет у себя американских солдат. Шакалом рыщет по селу сосед — фашистский прихвостень. Полусумасшедший дед играет на трубе, жена ворчит, племянница вздыхает по американцу — любовь-морковь, война и мир. И вот однажды ночью в этот интернациональный дом вваливается немецкий фельдфебель. Одного из солдат, негра, в панике прячут в винном погребе. И тут, на этом месте, история перестает быть антивоенной бодягой, а становится немыслимым карнавалом всеобщего братания. И не потому, что негр в погребе напивается и выламывает дверь в комнату, где фельдфебель уже напился с хозяином, и все начинают гулять, как в Рио-де-Жанейро, а дед дует на трубе ломовую негритянскую джазуху. А потому, что карнавал тлел под страхом и пеплом войны, потому что он присущ этой жизни, и вот почему все так легко поверили в то, что война кончилась. И никакие фельдфебели и даже целые немецкие десанты НЕ МОГУТ НИЧЕГО ИЗМЕНИТЬ в этой природе. Хотя война продолжается, а доброго крестьянина убивают. Но если бы природа человечества была иной, то жизнь так и оставалась бы напрасной, и мы тем более не нуждались бы в зеркалах, завесив их пыльными простынями.
       И эту коробку передач, полусгоревшие свечи и лысые покрышки подобрали в чулане, например, Феллини, Отар Иоселиани и, например, Фазиль Искандер, и еще один абхазский писатель Даур Зантария — и тоже очень дельно приспособили кто куда.
       А потом «Без жалости» Альберто Латтуада (1948). Бедные итальянские девушки после войны — без крова, без страсти и без надежды. Злые люди, ворованные деньги, продажная любовь-морковь, контрабанда и смерть. Но сюда, в эту обнищавшую с войной беспросветность, врывается маленькая Кабирия, актриса-эпоха, девочка-жизнь, и в эту самую минуту история меняется, потому что ВСЕ МОЖНО ИЗМЕНИТЬ, когда плачет, уплывая прочь на лодочке поперек океана, великая Джульетта неореализма.
       А кабы не она, не бывать бы спустя пять лет такому сумасшедшему кино, что и зеркал никаких не надо.
       
       И поэтому про четвертый фильм «Где свобода?» Роберто Росселини я ничего говорить не буду, так как вы уже поняли, что важен не сам фильм, а случайно потерянная из него гайка или зеркало заднего вида. И понятно, что всегда найдется некто глазастый и рукастый — подобрать, отладить и раскочегарить. И глянуть в зеркальце: кто там сзади? Не Балабанов ли Алексей Октябринович догоняет, допустим, на «Жигулях», неудачно скачанных с итальянской иномарки «Фиат», и честно отвечает на вопросы журналиста: «Не думаю, что неореализм показывает жизнь как она есть. Разговоры о том, что они снимали течение жизни, — просто байда, они придумали эту концепцию потом. Сейчас все другое, неореализм остался в том времени. Страницы прошлого закрываются и больше не открываются. Грустно. Но это жизнь».
       Алексей Балабанов знает, как завешиваются зеркала. Мы все это знаем. Но не все, возможно, знают и помнят строчки из письма Ван-Гога брату, мои любимые строчки. Про кусты олеандров: «Они усыпаны свежими цветами и одновременно массой уже увядших: листва их также непрерывно обновляется за счет молодых побегов…»
       Страницы прошлого никогда не закрываются намертво, шумный ветер перемен шевелит их.
       Нет ничего подвижнее и продуктивнее кладовок, чуланов, чердаков, архивов.
       
       Виктор Ефимыч по прозвищу Сика, кстати сказать, починил свою «Победу». И с горделивым достоинством ветерана и мастерового рулит на ней туда-сюда по Дерибасовской, названной так в честь первого градоначальника Одессы испанского адмирала Хосе де Рибаса, которого дружелюбные одесситы по сей день называют Осип Михалычем. С Дерибасовской Сика сворачивает на Ришельевскую, оттуда — на Еврейскую, а потом — на самую красивую в мире улицу — Пушкинскую, названную так в честь одного полукровки-неореалиста, одним из первых совместившего поэзию с потоком жизни в известных повестях.
       Эта улица вымощена древними плитами голубоватого оттенка — камнем, который носит название «итальянская лава».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera