Сюжеты

ВЕСЬ МИР КАК ОКРАИНА РОССИИ

Этот материал вышел в № 10 от 10 Февраля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Книга Вайля о новом, созданном в СССР человеке и его окрестностях сложилась в карту родины Настоящих эссеистов в живой культуре можно сосчитать по головам, как дальневосточных леопардов в живой природе. С той разницей, что количество...


Книга Вайля о новом, созданном в СССР человеке и его окрестностях сложилась в карту родины
       

   
       Настоящих эссеистов в живой культуре можно сосчитать по головам, как дальневосточных леопардов в живой природе. С той разницей, что количество леопардов (тридцать штук) значительно превышает количество эссеистов (раз два и обчелся) и может, при благоприятных демографических условиях, сказочно вырасти, а в случае с эссеистами надеяться совершенно не на что. Петр ВАЙЛЬ – настоящий эссеист. Это значит, что каждая его книга – событие, которого терпеливо ждут. А куда деваться? Такой уж ювелирный жанр. Например, «Карта родины» писалась семь лет. Писалась, писалась и написалась! А усталый, но довольный автор, перед тем как начать пожинать законные лавры, рассказал о том, что обнаружил на карте родины, «Новой газете»…
       
       – Мне нравится путешествовать, наблюдать, записывать. С некоторых пор — это, конечно, возрастное — заинтересовался историей своей семьи. Но все существовало порознь, вполне бессвязно, пока не появилась одна мысль. Не то чтобы внезапно осенило, просто в какой-то момент окончательно осознал, что волей судьбы являюсь не только участником, но и частью истории. Чего стоит только вот эта фраза: «Я родился в первой половине прошлого века». Оторопь берет. А ведь именно так выглядит 1949 год из нынешних дней.
       Так время помещает тебя без спросу в эпос. Пространство – в историю. Вот тогда все разрозненные впечатления и соображения стали складываться в книжку.
       Поначалу рабочее название у книги было иное. Я ее про себя называл «На окраинах империи». Вся жизнь моей семьи и моя собственная — сплошная окраина. Правда, отец — москвич. Но мать — из секты русских молокан, оказавшихся в Туркмении.
       Отец с матерью встретились на фронте, где она, военный хирург, оперировала раненого отца. Поженились в Германии, а я родился в северо-западном углу империи, в Риге. Семнадцать лет жил в Нью-Йорке, который, разумеется, столица мира, но с точки зрения русской культуры (а это основная моя точка зрения) — экзотическая окраина. Сейчас уже скоро восемь лет живу в Праге, на самом западном краю бывшего монолита.
       Бродский писал: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». Бродский, я думаю, сюда вкладывал ощущение некоей безопасности вдали от имперского центра. Но не только: еще и взгляд с обочины, под углом, что дает возможность отстранения и остранения. Вот тут мне повезло.
       Людей можно разделить на тех, которые живут, и тех, которые строят жизнь. Я отношусь к первым. Больше того, люди, строящие жизнь, вызывают недоверие: за ними всегда кроется неуверенность и неправда. И еще – наглость: попытка взять на себя больше, чем человеку дано. Стоит раз и навсегда понять, что жизнь умнее и сильнее тебя. Ты только можешь в силу отпущенных тебе возможностей что-то слегка подправить. Как говорил капитан Лебядкин, «я хотел бы именоваться Эрастом, но принужден носить грубое имя Игната».
       Я воспринимаю полноценными фактами своей биографии и Нью-Йорк, где прожил столько лет, и Венецию, и Рим, которые люблю больше всего на свете, и Испанию, и Голландию, и Норвегию. В этих фактах — выше степень выбора. В других — больше судьбы. Понятно, что Рига — часть моей жизни, и Москва, столица языка, которым владею, и Тбилиси, где я бывал несколько раз и которым восхищаюсь, но и Калуга, Оха, Комсомольск или Бийск, где я оказался впервые.
       Это все – факты моей жизни, я только так и понимаю. Без всего этого я был бы другой. При этом я пока в здравом уме и в состоянии более или менее связно изложить свои соображения на бумаге. Глупо не воспользоваться таким стечением обстоятельств.
       Трудно коротко определить содержание книги: странствия в поисках страны и населяющего ее человека, российско-советского человека, попытка разобраться, кто ты такой, какова твоя генеалогия. В свое время, больше сорока лет назад, объявили о скором построении коммунизма, для чего следовало выполнить три задачи: построение материально-технической базы, создание новых производственных отношений, воспитание нового человека.
       Что до двух первых, все мы знаем, чем дело кончилось. Но вот новый человек был воспитан в исторически рекордные сроки. Уж не знаю, где и когда еще наблюдалась такая атрофия воли — в обоих смыслах слова: и силы характера, и тяги к свободе. Такая не просто добровольная, а, я бы сказал, восторженная зависимость от власти. Хотя вроде бы ясно: единственное, что требуется от государства, — не обращать внимания на своих граждан. То есть обеспечивать хлебом и кровом тех, кто по разным причинам не в состоянии этого делать сам, а остальных оставить в покое. То же справедливо в обратном порядке: только тогда может быть некое благополучие, когда человека беспокоит он сам и его близкие, но не Черноморский флот и не Курильские острова. Не могу забыть, как в начале 90-х в хабаровском ресторане я попросил масла, а официант выпрямился, приосанился и отчеканил: «В стране масла нет!».
       Человек должен быть жив, сыт и свободен — но именно в этой последовательности. Иными словами: сперва обеспечен условиями существования, затем приличными условиями существования и лишь потом тем, что именуется духовными потребностями, из которых первейшая — свобода.
       Многие в России со мной не согласятся. Да разговоры об особой повышенной русской духовности — в конечном счете от бедности. Дом, автомобиль, продукты, одежда — все измеряется в единицах, которые проходят в школе. А духовность не измеряется ни в чем, поэтому ею можно козырять с полной безопасностью. Срабатывает компенсаторный механизм: духовностью затыкаются щели в неотапливаемых квартирах.
       Да, кое-что меняется! Только медленно и географически очень неравномерно. На днях я разговаривал с парнем из Омска, который посмотрел фильм Филиппа Янковского «В движении» — о круговерти московского светского журналиста. Этот парень говорил о картине теми же словами, какими мы когда-то обсуждали фильмы о парижской или нью-йоркской жизни. В свое время к Юрию Любимову на съемках «Кубанских казаков» подошла старуха-колхозница и спросила: «Милок, вы это из какой жизни представляете?»
       Когда я эмигрировал в Соединенные Штаты, самым трудным была многовариантность. Как раз то, что представляется самым трудным нынешним жителям России и других новых государств. Советская жизнь была душевно комфортабельной, потому что в каждый данный момент в каждом данном месте ты знал, как себя вести — даже если все вокруг не нравилось. И вдруг: решай, во-первых, сам и только сам; во-вторых, как и что решать, когда из любой ситуации — два десятка выходов. Свобода в самом деле — тяжелый труд. Вы видели фильм «Птицы»? Там наглядно, что свободный полет — тяжкая изнурительная работа. Однако результат стоит этого труда.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera