Сюжеты

ЛУЧШЕ СТИХИ В СТОЛЕ, ЧЕМ ГОЛОВА В КОРЗИНЕ

Этот материал вышел в № 11 от 13 Февраля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Николай ТИХОНОВ. Перекресток утопий: Стихотворения; эссе: 1913–1929. Подготовка текста, составление, послесловие И.А. Чепик-Юреневой; примечания Б.Н. Романова. — М.: Новый Ключ, 2002 Только пропустив вперед кумира замороченных советских...


Николай ТИХОНОВ. Перекресток утопий: Стихотворения; эссе: 1913–1929. Подготовка текста, составление, послесловие И.А. Чепик-Юреневой; примечания Б.Н. Романова. — М.: Новый Ключ, 2002
       
       Только пропустив вперед кумира замороченных советских читателей Константина Симонова и фаворита сугубой номенклатуры Георгия Маркова, терпеливый и расчетливый Александр Чаковский взял то, что ему теперь беспрепятственно полагалось, — Ленинскую премию за роман «Блокада». На фуршете для сотрудников «Литературки» в огромном кабинете главного редактора со столбом посередине (на местном наречии — одноколонном зале) Лева Токарев из отдела зарубежной культуры, расхрабрившись от выпитого, подкатил к триумфатору:
       — Все достигнуто, Александр Борисович?
       Золотая медаль Героя соцтруда, орден Ленина, депутатский флажок, знак Государственной премии (на самом деле — Сталинской) — все это у него уже было. Ленинская премия довершала джентльменский набор живого классика эпохи развитого социализма, еще не переименованной в период застоя. Смущенно улыбаясь, Чак отрицательно качнул головой:
       — Есть еще одна премия…
       Лева опешил: неужели шефу с перепуга померещилась Нобелевка? Но тот твердо знал границы своей власти:
       — …тоже Ленинская, «За укрепление мира между народами».
       Видно, недаром он так любил повторять:
       — Войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется.
       Вот, значит, как надумал Александр Борисович обскакать товарищей из почетной, но разрастающейся и обесценивающейся обоймы хлопотливых героев-орденоносцев-лауреатов и выйти в патриархи, сравнявшись с единственным кавалером всех наград — вальяжным и беспечным Николаем Тихоновым. В итоге Чаковский стал бы первым писателем среди политиков и первым политиком среди писателей. Ну вторым на первое время: все-таки Тихонов был старше почти на двадцать лет.
       Иерархия для Александра Борисовича, естественно, была святым делом. В годы войны он служил в газете Волховского фронта, который извне наседал на немцев, окруживших Ленинград. По заданию редакции нередко бывал в осажденном городе и прекрасно знал, что именно Тихонову подчинена писательская группа при политуправлении Ленинградского фронта, защищавшего город изнутри кольца. Помню, как Мария Федоровна Берггольц написала для «Литгазеты», что ее покойная сестра Ольга была голосом ленинградской блокады. Александр Борисович аккуратно добавил в гранке одно словечко. Получилось, что Ольга Берггольц была всего лишь лирическим голосом блокады. Ее полно-
       звучным голосом был для Чака, конечно, Тихонов.
       Только в одном не мог Чаковский уподобиться Тихонову, как бы ни старался. Тот по каким-то причудливым соображениям всю жизнь оставался беспартийным — даже когда занял пост председателя правления Союза писателей. Говорят, впрочем, что однажды его все-таки уломали — и документы подготовили, и подписи собрали. Дело стало за малым, а малый ухмыльнулся в усы и сказал:
       — Оставьте нам этого беспартийного большевика!
       Среди нынешних антисталинистов совсем нередок тот, кто может взорваться от одного имени Сталина, но будет с удовольствием смаковать его реплики и остроты. И в этой фразе о Тихонове помимо виртуальной заботы о процентной норме внутри так называемого блока коммунистов и беспартийных нетрудно углядеть тонкий защитный маневр. Вдруг блестяще начинавшему поэту не удастся поддержать свою репутацию — и завистники станут злословить: был беспартийным — был поэтом, а вступил в партию — и кто он теперь?
       Николай Тихонов вырвался из безвестности к славе двумя небольшими книжками 1922 года. Одна называлась «Орда», другая — «Брага». Даже те, кто стихов обычно не читает, спотыкались о его двустишие:
       
       Гвозди б делать из этих людей:
       Крепче б не было в мире гвоздей.
       
       Над этими строчками из «Баллады о гвоздях» вдоволь посмеялся поэтический бомонд, с буйным восторгом апеллируя к реальной технологии скобяного производства, а власть немедля с удовольствием их присвоила. Хотя и смех был нарочитым, и присвоение некорректным. Ведь командуют обреченным экипажем в этой балладе не новоиспеченные комиссары, а кадровые офицеры, и доклад о гибели моряков адресуется не какому-нибудь реввоенсовету, а старорежимному адмиралу:
       
       Адмиральским ушам простукал рассвет:
       «Приказ исполнен. Спасенных нет».
       
       Но большевики привыкли повторять: «Мы, коммунисты, люди особого склада, мы скроены из особого материала…» И гвоздями из баллады Тихонова им понравилось ощущать себя так же, как позже понравится быть винтиками из речи Сталина. При этом стихи из «Орды» и «Браги» сумели покорить и наиболее искушенных и привередливых читателей — поэтов. Например, Эдуард Багрицкий в конце 20-х годов открыл именем Тихонова самый краткий список самых насущных современных авторов:
       
       А в походной сумке –
       Спички и табак.
       Тихонов,
       Сельвинский,
       Пастернак…
       
       Подбивая итог долгой жизни Николая Тихонова, Евгений Евтушенко написал: «Сильное, загадочное дарование, которое распалось так же необъяснимо, как и возникло». К этой двойной загадке подбирается книга, изданная через двадцать три года после смерти поэта. В ней впервые воспроизведен рукописный тихоновский сборник «Перекресток утопий», предшествовавший «Орде» и «Браге», и напечатаны стихи, которые предназначались автором для этих книг, но оказались за их бортом и в подавляющем большинстве до сих пор не публиковались. А это около сотни неизвестных стихотворений лучшей для поэта поры.
       Не секрет, что ранний Тихонов находился под сильным влиянием Николая Гумилева. В той же «Балладе о гвоздях» не только квинтэссенция гумилевского письма, но и повадка самого Гумилева — за мимикой, за риторикой, за каждым жестом и в каждой позе. Выбор ориентира, если хотите, даже образца для подражания у молодого поэта не был случайным. Гумилев — единственный из больших поэтов-современников, кто мужественность в стихах соединил с мужеством на поле боя. А Тихонов добровольцем ушел на германский фронт, воевал в гусарском полку, где что ни стычка, то кровавая мясорубка. О своих боевых товарищах он рассказывал в автобиографии: «Их держали в черном теле, они постоянно странствовали, держали невероятные пари, холодали, голодали и дрались, дрались и дрались, чтобы в конце концов погибнуть». Можно себе представить, как эти люди отзывались о тех, кто в то же самое время подвизался на столичном паркете. И Гумилев успел оценить поэтический талант вчерашнего кавалериста. На сборнике «Шатер» сохранился автограф учителя: «Дорогому Николаю Семеновичу Тихонову — отличному поэту».
       Памяти Гумилева Тихонов посвятил стихи, исполненные боли, восхищения и покаяния:
       
       Серый лось защемил рога,
       Глаза от боли мутны –
       Ляжет мертвым к ногам врага,
       Победившей его сосны.
       
       А был он строен и горд,
       Кидаясь в широкий гон,
       И воплем собачьих орд
       Охотник славил его.
       
       Я плакал о той сосне,
       Я сам умирал, как лось,
       И мне в зеленой стране
       Охотником быть пришлось.
       
       При всей зашифрованности эти стихи были не для печати. Во всяком случае, сам Тихонов публиковать их не решился. Он вообще не без гордости сообщил, что отобрал для книги «Орда» всего лишь тридцать стихотворений из полутысячи, написанных к тому времени. Можно было подумать, что речь шла о похвальной требовательности поэта, а на самом деле здоровая требовательность была помножена прямо-таки на болезненную осторожность, оказавшуюся, правда, спасительной.
       Стихи молодого Тихонова — как раскаленные угли, перебрасываемые с ладони на ладонь. И он то прячет их, по его же словам, в могиле стола, то сопровождает объяснениями, которые должны попросту сбить с толку. Так, начало работы над той же «Балладой о гвоздях» он относит к осени 1917 года, «когда моряки Балтийского флота в жестоких морских боях показали поразительное бесстрашие и высокое мужество, отбивая попытки германского флота захватить Ирбенский пролив и архипелаг Моозунд».
       Все это многословие призвано отвлечь внимание от того, какую Россию защищают моряки-балтийцы — демократическую или советскую. «Но когда пришли трудные дни осени девятнадцатого года, — продолжает Тихонов, — когда белая армия генерала Юденича подступала по суше к красному Петрограду, а с моря английские военные суда вели морскую блокаду и совершали предательские нападения на корабли Советского флота, эта тема явилась совершенно заново». Вот, значит, как обернулось дело: стихи писались, может быть, и о старом флоте, но вдохновлялся автор красным героизмом.
       Ясно, что с такими уловками под бдительным присмотром долго было не продержаться. И Тихонову пришлось выбирать: либо вовсе отказаться от стихов, либо самому стать их цензором. И поэт выбрал цензуру. До сих пор стихи могли запросто являться ему. Как-то среди ночи он записал свой сон, немало ему удивившись:
       
       Мне голову отрезали.
                     В корзину
       Под шум толпы палач
                     швырнул ее,
       На чей-то нос
       морщинистый и длинный,
       На чей-то лоб, холодный,
                     как копье.
       
       Где-то вы это уже читали? Конечно, в «Заблудившемся трамвае» у Гумилева:
       
       В красной рубашке,
                     с лицом как вымя,
       Голову срезал палач
                     и мне,
       Она лежала вместе
                     с другими
       Здесь, в ящике скользком,
                     на самом дне.
       
       Только к тому времени, как «Заблудившийся трамвай» был написан Гумилевым, стихотворение «Голова» Тихонову уже приснилось. А за то, что он все-таки не отправился вслед за Гумилевым по маршруту, предсказанному собственными стихами, Тихонов заплатил подчинением внутренней цензуре.
       Отныне он перестал прислушиваться к тому, что говорили ему стихи, а начал сам наговаривать в рифму все, что требовалось. Теперь его ожидали должности, звания и награды вплоть до Ленинской премии «За укрепление мира», которая так и не досталась Александру Чаковскому. Россия приобрела еще одного штатного борца за мир и потеряла еще одного поэта. Благо, что не на плахе.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera