Сюжеты

ОСОБАЯ ПАПКА. АРЕСТОВАННАЯ МЕДИЦИНА

Этот материал вышел в № 12 от 17 Февраля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Как страна узнала о «заговоре врачей»? Со времени прекращения «дела врачей» не утихают споры: существовал ли на самом деле в 1952 году заговор крупных профессоров? Одни исследователи утверждают: нет, не было. Другие, напротив, склонны...


Как страна узнала о «заговоре врачей»?
       

    
       Со времени прекращения «дела врачей» не утихают споры: существовал ли на самом деле в 1952 году заговор крупных профессоров? Одни исследователи утверждают: нет, не было. Другие, напротив, склонны полагать, что врачи все-таки были виноваты.
       Нужна правда об этих людях. Чтобы попытаться ее установить, мы впервые публикуем протоколы допросов арестованных врачей, докладные записки о ходе следствия в Политбюро и лично т. Сталину. Автор — профессор кафедры судебной медицины Московской медицинской академии им. Сеченова, заслуженный работник Высшей школы РФ, судмедэксперт высшей категории Александр Маслов — не претендует на детальный анализ воспроизводимых событий хотя бы потому, что пока еще не все документы доступны для исследования, часть из них по-прежнему под грифом «секретно».
       
       ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
       арестованного ЛЕВИНА Георгия Львовича
       3 июля 1952 года
       ВОПРОС: Кого вы знаете из числа близких связей КОГАНА?
       ОТВЕТ: Из личных наблюдений я знаю, что в близких и хороших отношениях КОГАН находится с академиком ВОВСИ Мироном Семеновичем, профессором ГЕЛЬШТЕЙНОМ Элеазаром Марковичем и врачом-терапевтом КЕЧКЕРОМ Леонидом Харитоновичем. Близкую связь КОГАН имел ранее с профессором ЭТИНГЕРОМ Яковом Гиляровичем, репрессированным органами МГБ.
       Протокол допроса записан с моих слов правильно и мною прочитан (ЛЕВИН)
       ДОПРОСИЛ: СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДОТДЕЛА 5 УПР. МГБ СССР капитан (БАЙКОВ)
       
       ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
       арестованного РЫЖИКОВА Романа Исаевича
       от 30 мая 1952 года
       Именно никто другой, как КОГАН и ВОВСИ, являются главными виновниками того, что консилиумом не было принято никакого решения в ограничении Димитрову рабочей нагрузки и поддержании строгого трудового режима как в домашней, так и в служебной обстановке.
       Допрос окончен в 4 часа 31.V.52 года.
       Протокол записан с моих слов верно и мною прочитан (РЫЖИКОВ)
       
       ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
       обвиняемого ЕГОРОВА Бориса Аркадьевича от 13 марта 1952 года
       ВОПРОС: Вы обходите молчанием преступные действия отдельных врачей в их практической врачебной деятельности, в частности в лечении больных. Рассказывайте и об этом.
       ОТВЕТ: От ВОВСИ, КОГАНА, ГИЛЬШТЕЙНА, НЕЗЛИНА и ЭТИНГЕРА, известных в кругах врачей своими националистическими действиями, можно было ожидать всяких пакостей и в практической врачебной деятельности. Однако конкретные факты, свидетельствующие об их преступных действиях при лечении больных, мне не известны.
       Допрос длился до 24 часов с перерывом от 16 час. до 22 часов.
       Протокол мною прочитан, показания с моих слов записаны верно — (ЕГОРОВ)
       ДОПРОСИЛ: СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ ПО ОСОБО ВАЖНЫМ ДЕЛАМ МГБ СССР — капитан (ЕЛИСЕЕВ)
       
       
       13 января 1953 года в «Правде» на четвертой странице публикуется «Хроника ТАСС» — «Арест группы врачей-вредителей»: «Некоторое время тому назад органами Государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М.С., врач-терапевт, профессор Виноградов В.Н., врач-терапевт, профессор Коган М.Б., врач-терапевт, профессор Егоров П.И., врач-терапевт, профессор Фельдман А. И., врач-отоларинголог, профессор Этингер, врач-терапевт <…>. Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью тов. Жданова А. А., неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому заболеванию режим и тем самым умертвили тов. А. А. Жданова. <…>
       Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского А.М., маршала Говорова Л. А., маршала Конева И. С., генерала армии Штеменко С.М., адмирала Левченко Г. И. и других, однако арест расстроил их злодейские планы, и преступникам не удалось добиться своей цели.
       <…> Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача в Москве Шимелиовича и известного буржуазного националиста Михоэлса. <…> Следствие будет закончено в ближайшее время». (ТАСС).
       
       Для советского человека подобная публикация в «Правде» значила больше, чем обвинительное заключение прокурора. И в газетах развернулась широкая кампания с требованиями жестоко покарать «врачей-отравителей».
       «Если верить фактам, то все есть жуткая правда о чудовищах в белых халатах», — утверждает спустя сорок лет газета «Борьба» (1992, № 6).
       Но в докладе о «Культе личности и его последствиях» первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев говорил: «Следует также напомнить о деле «врачей-вредителей». Собственно, никакого дела не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-нибудь или по указанию (ведь она была негласным сотрудником органов безопасности) написала Сталину письмо, в котором заявила, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения».
       Следовательно, поводом к громким арестам послужило только письмо никому не известного врача Тимашук? Не поторопился ли Хрущев с подобным заявлением?
       Упомянутая газета «Борьба» писала (там же): «Итак, в МГБ СССР поступило заявление ординаторного (так в тексте. — А.М.) врача Кремлевской больницы Л.Ф. Тимашук о внушающих глубокие сомнения действиях медицинских светил. <…> С соблюдением глубочайшей секретности проверка заявления была поручена следственной части по особо важным делам МГБ СССР. С амбулаторных карт всех высших руководителей партии, государства и вооруженных сил страны <…> было сделано 12 копий. <…> По специально разработанной схеме анонимные или с вымышленными фамилиями копии амбулаторных карт были разосланы фельдсвязью в различные города страны. <…> Копии историй болезни консультировали рядовые врачи городских и районных больниц. <…>
       В результате перекрестного изучения всех проверявшихся амбулаторных карт было установлено, что имеет место целенаправленная работа по расшатыванию здоровья и обострению имевшихся заболеваний всех пациентов без исключения. <…> Было установлено, что жертвами лечащего персонала Кремлевской больницы были в прошлом М. Горький и его сын, Фрунзе и Куйбышев, Димитров, Готвальд, Жданов, Щербаков.<...>
       Только установив факты, следствие доложило руководству страны суть заявления Л. Тимашук, после чего было принято решение об аресте «белых халатов».
       
       Необходимо относиться с уважением к любому, пусть даже абсолютно противоположному мнению, если, разумеется, точка зрения оппонента хоть как-то аргументирована. Но из публикации в газете «Борьба» следует, что лишь в 1953 году с помощью «двенадцати копий» и «районных врачей» было установлено «вредительское лечение». И поводом для этого послужило письмо «ординаторного» врача.
       Но что это за «письмо врача Тимашук», каково его содержание, когда оно было написано?
       Август 1948 года. Правительственная дача на Валдае, где проводит отпуск и лечение тяжелобольной член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов. В конце августа здоровье Жданова ухудшилось. На правительственной даче появляются ведущие специалисты Лечсанупра Кремля.
       Арестованный в 1953 г. врач-терапевт Майоров на одном из допросов показал: «Вместе с Егоровым (начальник Лечсанупра Кремля. — А.М.), Виноградовым, Василенко 28 августа прилетела врач-кардиографист Тимашук. Проведя электрокардиографические исследования, Тимашук сообщила мне, что она считает, что у Жданова инфаркт. Я ответил, что, согласно клиническим данным, непохоже… Однако она продолжала утверждать, что у Жданова все-таки инфаркт. Это озадачило не только меня, но и Егорова, Виноградова, Василенко. <…> Все четверо единодушно пришли к выводу, что Тимашук не права, и диагноз инфаркта миокарда не подтвердили, продолжая лечить Жданова от прежнего заболевания. Однако она продолжала отстаивать свою точку зрения, потребовала строгого постельного режима для больного. Пытаясь застраховаться, 29 августа она написала жалобу на имя начальника Главного управления охраны МГБ СССР Н.С. Власика, в которой сообщила о своих разногласиях в оценке состояния здоровья Жданова».
       Через несколько часов заявление было в Москве и уже 30 августа передано Сталину.
       «Совершенно секретно.
       Товарищу СТАЛИНУ И.В.
       При этом представляю Вам заявление заведующего кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы — врача ТИМАШУК Л.Ф. в отношении состояния здоровья товарища Жданова А.А.
       Как видно из заявления
       ТИМАШУК, последняя настаивает на своем заключении, что у товарища Жданова — инфаркт миокарда в области передней стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки, в то время как начальник Санупра Кремля Егоров и академик Виноградов предложили ей переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда.
       Приложение: заявление т. Тимашук и электрокардиография товарища Жданова.
       Абакумов.
       30 августа 1948 года».
       
       «29 августа 1948 г.
       НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ОХРАНЫ МГБ СССР Н.С. ВЛАСИКУ.
       28/VШ-с/г. я была вызвана нач. ЛСУК профессором Егоровым к тов. Жданову В.А. для снятия ЭКГ.
       В этот же день вместе с профессором Егоровым, академиком Виноградовым и профессором Василенко я вылетела из Москвы на самолете к месту назначения. Около 12 часов дня сделала А.А. ЭКГ, по данным которой мною диагностирован «инфаркт миокарда в области левого желудочка и межжелудочковой перегородки», о чем тут же поставила в известность консультанта.
       Пр. Егоров и д-р Майоров заявили мне, что это ошибочный диагноз и они с ним не согласны, никакого инфаркта у А.А. нет, а имеется «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни» и предложили мне переписать заключение, не указывая на «инфаркт миокарда», а написать «осторожно» так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих ЭКГ.
       29/VШ у А.А. повторился (после вставания с постели) сердечный припадок, и я вторично была вызвана из Москвы, но по распоряжению акад. Виноградова и пр. Егорова ЭКГ 29/VШ в день сердечного приступа не была сделана, а назначена на 30/VШ, а мне вторично было в категорической форме предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда, о чем я поставила в известность т. Белова А.М.
       Считаю, что консультанты и лечащий врач Майоров недооценивают безусловно тяжелое состояние А.А., разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало вторичный приступ и в дальнейшем может привести к роковому исходу.
       Несмотря на то, что я по настоянию своего начальника переделала ЭКГ, не указав в ней «инфаркт миокарда», остаюсь при своем мнении и настаиваю на соблюдении строжайшего постельного режима для А.А.
       29/VШ-48 г.
       Зав. кабинетом.
       Передано майору Белову А.М. 29/VШ-48 г. в собственные руки».
       
       На сообщении Абакумова — четкая резолюция: «В архив. Сталин». Таким образом письмо врача Тимашук было положено в архив. Никто в том далеком 48-м году не знал, какая судьба уготована этому документу.
       Кремлевские власти вспомнили о Тимашук только летом 1952 года.
       На наш взгляд, ее положение было отчаянным: не будучи лечащим врачом Жданова, она сделала слишком ответственное заявление, поставившее под сомнение опыт людей, годами лечивших своего пациента, а затем письменно отказалась от собственного диагноза. Для нее было совершенно ясно, что результаты неудачного лечения получат политическую оценку, а в случае удачного будут означать для нее по меньшей мере утрату места в Кремлевской больнице.
       Из эксклюзивного интервью, данного автору сыном Л.Ф. Тимашук, бывшим боевым летчиком Юрием Александровичем Кураевым:
       — Моя мама Лидия Феодосьевна Тимашук все время работала в Кремлевской больнице. По специальности была гинеколог, но переквалифицировалась и стала терапевтом, училась с уклоном в ЭКГ у профессора Фогельсона. Окончила 1-й Московский медицинский институт…
       По долгу службы она, как я понимаю, не должна была рассказывать о работе. Но когда ее убрали из 1-й поликлиники, когда ей пришлось перейти с понижением в должности и с понижением в окладе, конечно, она об этом говорила. У мамы не было другой поддержки, кроме семьи, и поэтому мы многое знаем.
       Да, мама писала, но мы не знали об этом. Она писала непосредственно в Валдае, обращалась в ЦК и передала это письмо охраннику Жданова, поскольку ей не к кому было больше обратиться.
       На Валдай ее пригласили на консилиум в составе профессоров. Ей позвонили ночью и вызвали как опытного специалиста — моя мама делала ЭКГ всем членам Политбюро: и Калинину, и Жданову, знала ЭКГ всех больных наизусть. Семью Жданова она все время наблюдала, так что она знала все ЭКГ Жданова. Она была убеждена, что у него инфаркт. В составе консилиума были Майоров, лечащий врач Жданова, Виноградов, Василенко, Егоров и моя мама.
       После консилиума семья Ждановых пригласила всех медработников не на банкет, а просто в столовую пообедать, мама там не присутствовала, но она рассказывала, что стол был с выпивкой. Вернулась она в полной растерянности и, конечно, сразу начала рассказывать, что с ней произошло. А произошло вот что: Жданову стало плохо, и мама по своей специальности стала его обследовать — оказалось, что у Жданова — инфаркт. Когда она стала докладывать об этом, другие консультанты ее предложение сразу же отвергли и сказали, что никакого инфаркта у Жданова нет, а есть сердечная недостаточность. Мать на них смотрит и думает: то ли она сходит с ума, то ли они — сумасшедшие… Причем она сдавала в институте экзамен Виноградову, это ее учитель…
       Она говорит: как же так, они утверждают, что ничего подобного нет… Ей ничего не оставалось делать, как действовать самой. Но действовать как? Обратиться к самому больному? К семье обратиться неэтично…
       И она решила обратиться к охраннику, майору Белову, написала письмо, письмо сугубо медицинское. Письмо было адресовано, я помню, в ЦК. У мамы не было возможности посоветоваться, она была расстроена. Гражданский подвиг она совершила: не побоялась своего непосредственного начальника, Егорова, а это величина была. Ее просто обстоятельства вынудили это делать. Если бы она была в Москве, я думаю, она побежала бы лично, не знаю куда, но побежала бы спасать человека. Начала хлопотать, но Валдай далеко от Москвы.
       
       Можно по-разному относиться к словам сына Тимашук, но этот живой, порой нескладный рассказ позволяет взглянуть на события как бы изнутри…
       С чего началось дело врачей, где его истоки? Сталин вообще недолюбливал медиков, может быть, и побаивался их. Как-то вождь обронил академику Г.Ф. Лангу, лечившему Горького: «Врачи не умеют лечить. Вот у нас в Грузии много крепких столетних стариков. Они лечатся сухим вином и надевают бурку».
       Е. Смирнов, академик АМН СССР, Герой Социалистического Труда, после войны — министр здравоохранения СССР, впоследствии пострадавший по «делу врачей», вспоминал: «Незадолго до 13 января 1953 года я был в гостях у Сталина — на даче, расположенной недалеко от Сочи. Мы гуляли по саду, разговаривали. Сталин, показывая на деревья, где росли лимоны, апельсины, рассказывал, какого ухода они требуют. И вдруг без всякого перехода спросил:
       — Товарищ Смирнов, вы знаете, какой врач лечил Димитрова и Жданова?
       — Знаю, — ответил я и назвал фамилию.
       — Странно. Один врач лечил — и оба умерли.
       — Товарищ Сталин, врач-то здесь не виноват…
       — Как это «не виноват»?
       — Я интересовался историей болезни Димитрова, патологоанатомическим заключением. Смею вас уверить, ничего нельзя было сделать. Знаю, кстати, что сам рекомендовал Жданову этого врача. Считал его образованным и тактичным человеком, квалифицированным специалистом.
       Сталин промолчал. Но я почувствовал, что вряд ли убедил его. Он и всегда-то отличался подозрительностью, а к концу жизни черта эта стала почти патологической».
       Если следовать этому объяснению, Сталин по собственной инициативе несколько лет спустя заинтересовался причиной смерти Димитрова и Жданова, заподозрив неладное. Бывший министр, очевидно, несколько лукавит. Проблема здесь гораздо глубже, чем она представлена. Предвестники грозы ощущались значительно раньше.
       
       14 июня 1951 г. зам. главного военного прокурора генерал-лейтенант юстиции Вавилов санкционировал, а и.о. министра госбезопасности СССР генерал-лейтенант Огольцов утвердил «Постановление на арест» врача Центральной поликлиники Минздрава СССР Карпай Софьи Ефимовны: «…По имеющимся в МГБ СССР данным, Карпай С.Е. длительное время имела отношение к лечению руководителей правительства и к исполнению своих обязанностей относилась преступно-халатно. На основании изложенного и руководствуясь ст.ст. 146 и 158 УПК ПОСТАНОВИЛ: Карпай Софью Ефимовну подвергнуть аресту и обыску. Стюо/у отдела «Т» МГБ СССР майор Чеклин. «Согласен». Начальник отдела «Т» МГБ СССР полковник Хват». Да, тот самый Хват, чья фамилия стала синонимом садизма и жестокости и была приведена даже в докладе Хрущева. Имеется неразборчивая подпись и.о. министра здравоохранения СССР: «Согласен».
       48-летняя врач С.Е. Карпай, выпускница медицинского факультета МГУ, была арестована в вестибюле Центральной поликлиники Минздрава СССР. Сравнивая подпись арестованной под «Протоколом обыска» с последующими подписями под многочисленными протоколами допросов, можно сделать вывод: расписался потрясенный, растерявшийся человек.
       В «Деле № 5017» имеется анкета арестованной: член ВКП(б) с 1938 г., из рабочих, мать умерла в 1950 г., муж… дочь… сестра... и, как положено, словесный портрет… Мало кто знает, что эта высокая черноволосая женщина сыграла огромную роль в «деле врачей»: ее мужественное поведение, бесстрашие, наконец чувство собственного достоинства, не часто встречавшееся у рядовых кремлевских врачей, затягивали следствие и, возможно, спасли жизнь многих позже арестованных профессоров.
       Вот первый ночной допрос (23.00—4.50). Следователя интересует причина увольнения Карпай из системы Лечсанупра Кремля. Ответ: «Действительной причины увольнения я не знаю, однако полагаю, что в этом известную роль сыграло то обстоятельство, что три мои брата и сестра проживают за границей». Следователь многозначителен: «Не только это. Говорите о других причинах».
       Ответ: «Других, насколько мне известно, не было». Вопрос: «Неправда. В качестве кого вы работали в Кремлевской больнице?» Карпай рассказывает, что привлекалась к медицинскому обслуживанию «особой группы» — членов политбюро. «Почему вас отстранили от лечения семьи Калинина? Ответ: «Я работала в качестве прикрепленного врача Калинина до 1942 г., после чего начальником Лечсанупра Кремля Бусаловым мне было объявлено, что в дальнейшем членов Политбюро будут обслуживать только профессора и академики». <…>
       Выслушав объяснения подозреваемой, следователь Чеклин — внезапно: «Вы арестованы за проведение вражеской работы против Советской власти. Приступайте к показаниям об этом». Ответ один: «Вражеской работы против Советской власти я не проводила, показывать мне нечего».
       Вернемся к прерванному допросу от 24 июня: «К работе я относилась добросовестно и никаких замечаний не имела. Правда, я должна показать о своих отношениях с врачом Тимашук Л.Ф., которая с первых дней моей работы в электрокардиографическом кабинете относилась ко мне с неприязнью, подавала в отношении меня заявления о том, что я даю неправильный анализ по снимкам ЭКГ. Однако каждый раз при проверке ее заявлений факты не подтверждались. Наиболее характерный случай произошел в 1948 году, когда Тимашук заявила о том, что я дала неправильное заключение по электрокардиограммам Жданова, а лечащие врачи в связи с этим организовали неправильное лечение».
       Так в деле по обвинению Карпай и в начинающемся «деле врачей» впервые появилась фамилия Тимашук. Следователь насторожился: «Откуда вам известно о заявлении Тимашук?». Ответ: «О заявлении Тимашук мне рассказал Виноградов… Созданная комиссия подтвердила правильность моих заключений, кроме того, это также было подтверждено при вскрытии тела Жданова». Следователя интересует состав комиссии. Ответ: «Насколько мне известно, Виноградов, Зеленин, Этингер, Незлин».
       Необходимо отметить, что профессор-терапевт Я.Г. Этингер за полгода до этого умер в Лефортовской тюрьме после допроса при невыясненных обстоятельствах. «Кем были приглашены в комиссию Этингер и Незлин?» Ответ: «Могу предположить, что Этингер мог быть приглашен по рекомендации Виноградова, так как они находились между собой в приятельских отношениях».
       Оказывается, лечащий врач Сталина академик В.Н. Виноградов и «террорист» профессор Этингер «находились между собой в приятельских отношениях»! Вырисовывались возможные «подходы» к академику Виноградову. Следовательно, необходимо активизировать «разработку» покойного профессора Я.Г. Этингера. Но упрямая Карпай не дает показаний о «вредительской работе» профессоров Незлина и Этингера. Следователь считает, что Карпай «многого недоговаривает». «Показывайте, что вам известно о преступной деятельности Этингера?» Но Карпай продолжает настаивать: «Ничего не знаю, прошу поверить мне, что в преступной связи с Этингером я никогда не находилась». <…> Следствие продолжает искать подходы к будущим жертвам—профессорам «кремлевки», но делает это осторожно, исподволь.
       
       Каковы же реальные политические мотивации, представляющие соединение общественных и личностных устремлений в «деле врачей»? Профессор Я.Я. Этингер, сын известного врача-кардиолога Я.Г. Этингера, арестованного в ноябре 1950 года в связи с готовящимся «делом врачей», почти сорок лет изучал это «дело», опросил многих профессоров-врачей, некоторых видных государственных деятелей того времени. Выводы? «Дело врачей», безусловно, преследовало антисемитские цели, но ими оно далеко не ограничивалось.
       С помощью процесса над врачами, который должен был состояться в середине марта 1953 года, Сталин намерен был расправиться с видными деятелями партии и государства. Речь шла о Молотове, Микояне, Ворошилове и Берии. «К «делу врачей» самое непосредственное отношение имели Маленков и Суслов. Более того, Берия был встревожен арестом профессоров-врачей, опасаясь, что на задуманном Сталиным процессе он может быть обвинен в связях с «врачами-убийцами». Так однажды уже проделал Сталин в 1938 году, когда тогдашний шеф НКВД Генрих Ягода также был «изобличен» в том, что по его указанию профессор Плетнев, врачи Левин и Казаков якобы «умертвили» некоторых видных деятелей Советского государства.
       
       («Новая газета» готовит книгу «о деле врачей» к изданию)
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera