Сюжеты

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ГЕНИЙ

Этот материал вышел в № 22 от 27 Марта 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

На красном коне Петрова-Водкина сидел именно он. Наверное, потому, что красных коней увидел первым Погожим днем 2001 года во Флориде встретились Давид Маркиш, израильский писатель, и Алекс Орлов, американский бизнесмен, и, как водится,...


На красном коне Петрова-Водкина сидел именно он. Наверное, потому, что красных коней увидел первым
       
       Погожим днем 2001 года во Флориде встретились Давид Маркиш, израильский писатель, и Алекс Орлов, американский бизнесмен, и, как водится, завели разговор о судьбах русской культуры. Давид Маркиш поделился с Алексом Орловым замыслом романа о Сергее Калмыкове — художнике-авангардисте, еще одном зарытом таланте, которых в нашей земле не меньше, чем полезных ископаемых…
       
       Это о нем писал в «Факультете ненужных вещей» Юрий Домбровский: «Двадцать первый век ему был уже ни к чему, он работал для двадцать второго». Сам художник именовал себя «гением первого ранга» и при этом уточнял: «У меня нет мании величия. Я очень скромен и беден. Обыватели представляют себе гения, наверное, так. Это величайшие оклады. Популярность. Растущая слава, деньги. Мы же, скромные профессиональные гении, знаем: гений — это изорванные брюки. Это худые носки. Это изношенное пальто».
       Сергей Калмыков не был самородком. Он был мастером, учеником Добужинского и Петрова-Водкина. Талантливым учеником. В 1911 году двадцатилетний Калмыков написал картину «Купание красных коней». Спустя год Кузьма Петров-Водкин показывал свою знаменитую работу «Купание красного коня», ставшую вместе с «Черным квадратом» Малевича символом русского авангарда.
       Калмыков посмеивался: «К сведению будущих составителей моей монографии. На красном коне наш милейший Кузьма Сергеевич изобразил меня. Да! В образе томного юноши на этом знамени изображен я собственной персоной. Только ноги коротки от бедра. У меня в жизни длиннее».
       Алекс Орлов рассказом Давида Маркиша об алма-атинском гении впечатлился настолько, что тут же решил потратить кровный миллион долларов на поиск и приобретение творческого наследия Сергея Калмыкова. И потратил. За год удалось отыскать и купить у случайных владельцев в Нью-Джерси, Ницце, Берлине, Сиднее, Тель-Авиве, облетев страны и материки, около трехсот работ.


       — Калмыков не продавал свои работы, — рассказывает Давид Маркиш. — Иногда дарил приятным людям, но не продавал. По самым грубым подсчетам, Калмыков оставил после себя свыше полутора тысяч работ: рисунки, графика, живопись и около десяти тысяч страниц рукописей эссе, искусствоведческих сочинений, романов. Все тексты исполнены от руки, каждая буква — рисунок, каждая страница — законченная композиция.
       Калмыков умер в алма-атинской психиатрической больнице от воспаления легких на фоне дистрофии. Главврач догадывался, с кем имеет дело, и сразу после смерти художника вывез из его комнатенки картины и рукописи. Картины хранились в антисанитарных условиях, и поэтому, прежде чем так или иначе распорядиться творческим наследием, требовалось провести дезинфекцию. В больнице специальной камеры для такой процедуры не было, она была в госархиве. За эту услугу госархив оставил себе часть рукописей, гравюр и акварелей. Около тысячи картин ушли в алма-атинский музей. Остальные пополнили вернисаж сумасшедшего дома наряду с работами других безумцев (это не первооткрытие алма-атинских психиатров, такие галереи есть почти в каждом сумасшедшем доме мира). Но там они не задержались. Какие-то были подарены женскому медперсоналу вместо цветов на Восьмое марта, какие-то главврач увез с собой в эмиграцию и там распродал. За год удалось почти все отыскать и выкупить.
       Нам очень важно, чтобы первая персональная выставка Сергея Калмыкова открылась здесь, в России. Не хочется, чтобы он продолжил и без того длинный список прижизненных и посмертных эмигрантов, получивших почтительное гражданство в иных культурах.
       Я сам впервые увидел его работы в 1972 году в запасниках музея Алма-Аты. И был в полном упоении от того, что увидел. Через двадцать лет я снова попал в Алма-Ату на какой-то конгресс, пошел в тот же музей и вновь попросил показать мне Калмыкова. И окончательно заболел им.
       Сергей Калмыков был единственным из мастеров Серебряного века, дожившим до конца шестидесятых годов. Он спасся от лютой смерти в тюрьме или лагере, играя роль городского сумасшедшего. В азиатской Алма-Ате, где он с 1935 года до самой своей смерти в 1967 году работал декоратором Театра оперы и балета имени Абая, таких людей принято считать перстом божьим и испытывать к ним своего рода почтение. «Широченные штаны, раскрашенные акварелью под закат, оголтело желтый сюртук, буро-седые волосы по плечам и в довершение ансамбля необъятная бескозырка без лент, но с красным верхом. Всегда сутулясь, не поднимая глаз, он брел по своим непонятным делам, придерживая у бедра холщовую суму». Таким его видели алмаатинцы, и спрос с него был минимален. Ну рисует чудак какие-то кубики и пусть себе рисует (в столицах такие кубики безнаказанно не прошли бы)… Но он не был безумцем. Таких людей в России было много. Например, поэт Николай Глазков. Я полагаю, что Глазков тоже пользовался своей маргинальностью как щитом. Юродивость — это не заболевание. Это искусство высокого притворства.
       Юрод — не дегенерат, не даун. Юродство — форма выживания для творческого человека. В авангарде Серебряного века все яркие личности, начиная с председателя земшара Велимира Хлебникова, были, с точки зрения обывателя, не совсем в порядке. Даже если оставить в стороне такую деликатную тему, как соседство гения с безумием (что такое безумие — все понимают хорошо, что такое гений — никто из нас не понимает).
       Сам Калмыков поклонялся Леонардо, человеку странному, если не сказать больше с позиций современной психиатрии, и определял гениальность, это особое состояние души и мозга, как «биологическую трагедию художника». Он был одинок. Он считал, что всякая привязанность помешает ему работать. Он считал, что дружба с миром заменяет ему всецело дружбу с конкретными людьми. Он берег себя для работы. Такое может позволить себе не каждый. Любой художник мечтает быть свободным, но единицы готовы заплатить за это отлучением от общества, которое, в конце концов, кормит.
       
       Осенью самая крупная частная коллекция работ Сергея Калмыкова будет выставлена в одной из столичных галерей. Во всяком случае, Давид Маркиш очень на это надеется.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera