Сюжеты

НАПРОТИВ РАЯ

Этот материал вышел в № 24 от 07 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Борьба государства с бездомным человеком Более полугода «Новая газета» и ее читатели собирают продукты для беженцев из Чечни, находящихся в центре временного проживания «Серебряники», что в Вышневолоцком районе Тверской области. Почти...


Борьба государства с бездомным человеком
       

   
       Более полугода «Новая газета» и ее читатели собирают продукты для беженцев из Чечни, находящихся в центре временного проживания «Серебряники», что в Вышневолоцком районе Тверской области.
       Почти половина из 200 обитателей «Серебряников» — это дети до 14 лет. С августа прошлого года по распоряжению Федеральной миграционной службы (ФМС) при МВД России временных переселенцев перестали кормить, а с конца марта этого года лишили регистрации.
       Теперь на детей не выплачивают детские пособия, а пожилые люди и инвалиды не получают пенсий.
       В «Новой газете» № 21 от 24 марта этого года в материале «Что будет с чеченскими беженцами в «Серебряниках» после 31 марта» мы напрямую обратились к генерал-полковнику Александру Григорьевичу Черненко: помогите людям.
       Но генерал не отреагировал. И нам в редакцию снова звонят из «Серебряников»: спасите наших детей от голода...
       Вячеслав ИЗМАЙЛОВ
       
       
       Цена слова
       С нее, Таисьи Чучаевой, началось мое знакомство с «Серебряниками». Давно усвоила, что помочь можно отдельному конкретному человеку, поэтому дала себе зарок: помогу матери двоих детей. Пусть ей одной, но помогу.
       Ни о чем Чучаева не просила. С большим трудом удавалось дать денег. Не брала! Голодали дети. Муж сидел без работы. Потом появилась работа, но не платили. А надо было Таисье одно — зарегистрировать свое пребывание в центре временного проживания.
       Не постоянную прописку просила гражданка России, а временную, пока пули свистят в Чечне. Ехать некуда. Дом порушен. Помыкалась по подвалам Ингушетии. В миграционной службе вручили билеты в Тверскую область. И началась великая переписка единичного человека с мощным бюрократическим аппаратом.
       Она им про Фому, они ей — про Ерему. Сказ про Ерему прост, как правда. Он состоит из двух фраз, которые кочуют из письма в письмо на протяжении целого года: «Программой правительства РФ не предусмотрено финансирование для приема, размещения и содержания… Вопрос о размещении вашей семьи не может быть решен положительно». Стоят подписи Яковлева, Мишина, Черненко. Кто-то из них полковник, кто-то подполковник и даже генерал. Вполне возможно, что за работу с перемещенным лицом Чучаевой будет повышение в звании.
       А что значит — нет регистрации? Пособие детское не дают, на медицинскую помощь права не имеешь и на жилье — тоже.
       Поначалу Таисья бережно вытаскивала письма из-под матраса (а где еще хранить такие ценные документы!). Я их переписывала. Трижды, заметьте, читатель, трижды помещала эти письма в нашей газете: в октябре, ноябре, январе.
       Надеялась, может, миграционная служба МВД подаст на меня в суд за клевету и тогда у меня появится возможность отстоять право одной семьи на жизнь.
       Мы подсчитывали с Таисьей дни и недели, когда должен прийти ответ. Я, дура стоеросовая, с энергией, достойной лучшего применения, подсказывала матери двоих детей приемы обращения с бюрократией. Выходили мои статьи, портились отношения Таисьи с директрисой центра, а полковники и подполковники все писали прежние фразы: «Не предусмотрено… решен быть не может».
       — Вы заметили, как-то в этот раз в центре тише? — спросил меня майор Измайлов.
       Заметила. Еще бы! Они все знают, что после 31 марта все они, чеченцы, бежавшие от войны, загнанные властями (!) в Тверскую область, — НИКТО и звать их НИКАК. Ни пенсий, ни пособий, ни еды, ни жилья, ни работы. Ни-че-го! Усмиренные не кнутом, а измором, государственной осадой. Великая сила бюрократии. Мощь российского государства в борьбе с бездомным человеком.
       …Идут грузы с гуманитарной помощью в Ирак. Кажется, это называется интернационализмом. А если свои граждане не в счет — как это называется?
       …Она увидела меня первой. Еще на улице, когда мы выгружали продукты.
       — Твой приезд — мне подарок. У меня сегодня день рождения. Я знала, что будет подарок. С утра знала.
       Так вот: «подарок» подвел Таисью. Слово, оказывается, не только ничего не меняет, ибо те, к кому оно обращено, немы и глухи. Это еще полбеды. Слово приносит вред.
       — Ничего не пиши! Я тебя прошу, никого не называй. Будет хуже.
       Нет толка и в моих покаянных речах. Среди Таисьиных забот и страданий даже искренний порыв оборачивается фальшью и лицемерием.
       Нет! Не помогла матери. Не сумела! Теперь Таисье остается только одно — уехать в Чечню.
       — Понимаешь? — спрашивает она меня.
       Не совсем понимаю. О возвращении в Чечню речи не было. …Что-то не так повернула в замке, и мы остались заперты наглухо. Я, Таисья и двое плачущих детей. Дверь не поддавалась. Замок стоял намертво. Таисья опустила руки и села на кровать. В маленькой комнатке, жилище четверых людей, пахло отсыревшими стенами, хлебом, испеченным вчера вечером Таисьей, и нескончаемым, непомерным горем.
       Теперь я точно знаю, какой запах у горя. Мы начали неистово бить в дверь, стены, надеясь, что кто-нибудь нас услышит. Но все спустились вниз получать нашу гуманитарную помощь. Ни стука шагов, ни голоса человеческого.
       — Теперь понимаешь? — спросила меня Таисья.
       Теперь — понимаю.
       Загнанная в клеть, замурованная в бесправие и нищету, Таисья хочет снова туда, где война. Где ни кола, ни двора. И никаких по этому поводу рефлексий. Ехать! Вопрос только один: где взять деньги на билеты?
       Вот так бесславно закончились мои попытки помочь всего-навсего одному человеку. Ничего, кроме стыда и отчаяния, я не чувствую.
       Прости меня, Таисья. Если можешь, прости!
       
       Она учила братьев Бараевых
       Меня уличили. Когда я давала свои небольшие деньги то одной, то другой семье, сложилось впечатление, что я Ходорковский, например. В темном коридоре, где барахтаются малые дети, меня подвели к чеченке, у которой две больные девочки. Хлопотала за чеченку женщина с такой речью, что я приняла ее за русскую. Ей впору хлопотать за себя. Одна. С больным ребенком. Без статуса беженки.
       Она чеченка. Учительница из Ермоловки. Ей захотелось рассказать не о себе, а о русской, той, что была директором школы в Ермоловке.
       История донской казачки, приехавшей на практику в Ермоловку и разом полюбившей Чечню и чеченцев, не давала ей покоя. Она казалась ей символичной. Знаковой для понимания того, что происходит с ее народом.
       Так вот: донская казачка навсегда осталась в Чечне. В этой школе учились братья Бараевы. Она хорошо помнит их отца. Милиционера. Про таких говорят: служили отечеству верой и правдой.
       Альви, старший брат, был неуправляем. Однажды на уроке он всадил нож в классную доску. Прямо во время объяснения нового материала.
       Нож отскочил к ногам молодой учительницы. Она насторожилась: это было что-то новое в ее народе. Конфликт, взбудораживший Еромоловку, улаживали старейшины двух родов. С ее стороны на встречу ходил дядя. Отца, участника войны, сражавшегося на Черноморском флоте, уже не было в живых.
       Через два года Альви умер от передозировки наркотиков. Второй брат, Арби, был лет на шесть младше. Еще совсем юнцом подошел к открытому классному окну и всеми матерными словами, которыми владел, обложил учительницу, стоящую у доски. Она поймала его. Надрала уши и задала себе все тот же вопрос: кто они, так легко перешагивающие через обычаи своего народа?
       Донская казачка тем временем занималась с Арби индивидуально, когда учителя отказывались с ним работать.
       Началась война. Директор школы улаживала, как могла, дела с федералами. Хотела спасти село. Однажды ночью она услышала за дверью голос своего ученика. Это был Арби. Открыла. Ворвались люди в масках. Убили казачку, ее брата. Ранили мужа.
       — Ученик убивает учителя… Ты это когда-нибудь слышала? Вот тогда я подумала, что пришел конец моему народу. Я знаю, что Арби — негодяй. Но я не могу его убить. У него длинный род. Убив его, я подставляю под удар своих. Заметь, подставляю лучшего из нашего рода. Поэтому я останавливаюсь. А он не останавливается. Ни перед обычаем, ни перед человеком. Он без рода и племени. Таких в нашем народе оказалось немало. Откуда они взялись?
       Нет, их мало. Но действия их разрушительны. Война пополняет их ряды стремительно.
       …Конец его был предрешен. Когда его ранили, боевики запросили помощь. Двоюродную сестру вызвали. Она медик. Знаешь, что ее поразило больше всего? Арби просил о помощи. Он смог просить о помощи. Она видела, что он не жилец, и не прикоснулась к нему. Слава Аллаху!
       И тут началась эпопея. Сначала пошла облава по улице Лермонтова. Дикая. Страшная. Потом федералы предложили медсестре зажечь свечу в доме. Если придут боевики, надо свечу погасить. Это пароль был такой. Они сказали: «Если свечу не зажжешь — дом твой взорвем вместе с тобой».
       Вот это наша ситуация: ночью дрожишь — боевик придет; днем дрожишь — федералы нагрянут. А еще мы видели, как однажды Арби бежал через Сунжу, в корыте переправляли одну из его жен. Не хотят умирать. Понимаешь, хотят жить, уничтожая все на своем пути.
       …Ее очередь за растительным маслом, которое мы привезли, уже давно прошла. Каждый раз, когда ее вызывали, она махала рукой и продолжала свой рассказ. Задавала вопросы. И не ждала ответа.
       — А потом наша Ермоловка застонала. Ее били со всех сторон. Неужели Бараева, уже убитого, нельзя было взять иначе? Мы сидели в подвале. Дядя читал молитвы. Этих слов я не знала. Я их впервые слышала. Я не могу перевести на русский. Это не переводится. Он просил Аллаха забрать его жизнь и дать возможность существовать нам, молодым. Хорошо помню именно эту форму — не жизнь, а существование. Он просил у Аллаха по минимуму. Там, в подвале, я впервые узнала, что осветительные ракеты иногда пускают, чтобы дать коридор… боевикам. Нормальный человек не в состоянии это вместить в свою голову.
       …Почти неделю долбили Ермоловку. О чем мечтаешь в такие минуты? Найти нору и запрятать туда свою голову. Пусть хвост торчит, но голова в норе. Просыпаются какие-то животные инстинкты. Я биолог. Понимаю, что ползем по эволюционной лестнице вниз.
       Выдержала паузу. Из коридора крикнули, что очередь давным-давно прошла и вообще масла ей не хватит. Она продолжала:
       — У нас рядом во дворе жил мужчина. Сидел в тюрьме. Воровал. Руки у него ловкие были. Боевики под дулом автоматов приказывали ему подделывать документы. Он трясется, но делает. Иначе — убьют. Днем приходят федералы. Окрик: «Всем по домам!» Мы попрятались. Через три-
       дцать минут вышли во двор. Он лежал, прошитый пулями. Пятьдесят восемь пуль насчитали. Это надо?! Ну виноват. Посадите его в тюрьму. Осудите, но расстреливать… Месяц меня не покидал этот ужас: тело, нашпигованное пулями.
       Потом была болезнь ребенка. Палаточный городок в Ингушетии и, наконец, «Серебряники».
       На русских она не в обиде: «Правильно, что статус беженцев дали русским, а не нам. Все-таки у меня есть чеченский язык и какая-то родина. А у них, родившихся в Грозном? Ни языка, ни родины. Это мы их там не спасли».
       Пришло время нам уезжать. Я знала, что у нее нет ни пенсии, ни детского пособия. Хотела спросить, на что она живет.
       — Здесь — рай! — воскликнула она неожиданно радостно.
       
       P.S. У рассказчицы длинный род, как она говорит. Чувствует свою ответственность за всех, поэтому имени ее не называю.
       

       обозреватель «Новой газеты», Тверская область

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera