Сюжеты

ВЕРНИТЕ ТЕАТРУ ЗАНАВЕС

Этот материал вышел в № 24 от 07 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ВЕРНИТЕ ТЕАТРУ ЗАНАВЕС Шедевры русского балета ХХ века известны нам только понаслышке В старых сказках — блаженные калеки, совершив подвиг, превращаются в принцев. А Николай Цискаридзе, балетный принц Большого театра, стал Квазимодо в...


ВЕРНИТЕ ТЕАТРУ ЗАНАВЕС
Шедевры русского балета ХХ века известны нам только понаслышке
       

   
       В старых сказках — блаженные калеки, совершив подвиг, превращаются в принцев. А Николай Цискаридзе, балетный принц Большого театра, стал Квазимодо в балете Ролана Пети «Собор Парижской Богоматери».
       Эсмеральда (Светлана Лунькина) и зловещий аскет-архидиакон Клод Фролло (Ян Годовский) создают свои партии, почти оставшись в рамках языка классического танца (притом — с редкостным изяществом и драматической выразительностью). Кордебалет безмолвствует: средневековый Париж воплощают большие и темные пятна народных масс.
       Но у Квазимодо—Цискаридзе — иная, рваная и скрюченная, жалкая, мученическая и мучительно трудная пластика. Он скорчен в углу сцены-площади, как химера собора. Он ковыляет по ночному городу, вдруг напоминая те сцены уличной жизни, вокзалов и вагонов метро, от которых обычно отводят взгляд… Он простирает неуклюже изломанные руки к Эсмеральде с наивным ликованием, как фокинский Петрушка — к своей Балерине. И с тяжелой, предсмертной силой, вдруг почти распрямившись, уносит в финале ее тело в арку собора.
       Силуэт Нотр-Дам на сцене похож на рисунок раскрытой грудной клетки в анатомическом атласе. Тело Эсмеральды тяжело срывается с рук Квазимодо. Он вновь подхватывает казненную цыганку — почти у самой земли.
       Эсмеральда снова падает.
       Жестокий, почти акробатический для артистов этюд вплавлен в ткань балета. Пластические находки Ролана Пети сорокалетней давности оказались новы…
       
       — Вы мечтали о постановке «Собора Парижской Богоматери» в Большом. О чем вы думаете после премьеры?
       — Меня поразило, что балет 1965 года не устарел, а обрел статус классики. Не ветхого спектакля, который еще не сняли со сцены, а просто-напросто классического спектакля. Конечно, «Собор…» создан по законам того времени, в котором создан. Но ведь мы, читая книгу, понимаем, что она написана в определенную эпоху. А она не умирает...
       Пети сам перечисляет пять своих любимых спектаклей: «Юноша и Смерть», «Кармен», «Собор…», «Арлезианка»... И «Пиковую Даму», вторую ее редакцию, в Большом театре. Мне это очень приятно!
       — А как хореограф «Собора…» оценил вашего Квазимодо?
       — Когда я впервые заговорил с Пети о партии Квазимодо, он странно к этому отнесся: долго уговаривал меня не браться за роль. Говорил, что мне больше подойдут другие партии. Потом сдался и сказал: «Ну если хочешь — делай...». И мне было очень приятно, что после первых московских репетиций Пети сказал: «Так этот спектакль еще не танцевал ни один артист!».
       Я всегда был классическим артистом и взялся абсолютно не за свое амплуа! В конечном итоге Пети именно этим моим «выходом из себя», кажется, и был больше всего доволен...
       — Как вы относитесь к тому, что в Москве «образовались» два музыкальных спектакля на сей классический сюжет?
       — Классическая оперетта — мой любимый жанр! Так как мюзикл — преемник оперетты, я люблю и его. И «Нотр-Дам» с удовольствием смотрел.
       Чтобы подразнить Пети, я сам иногда начинал петь на репетициях арии из мюзикла. С большим жаром и вздымая руки! Его передергивало, он кричал: «Замолчи!».
       …Но Пети сам когда-то ставил программы «Кабаре де Пари» для Зизи Жанмер. Его муза и супруга — очень большая балерина. А в кабаретных программах она еще и пела... И совершенно явно и Жанмер, и Пети работали в этом жанре с истинным удовольствием. Костюмы для программ делал Ив Сен-Лоран. Потом я смотрел многие мюзиклы и думал: боже, все то же самое, с этими летающими веерами страусовыми... Все это уже было в «кабаре Пети»!
       Когда я смотрю его спектакли (а первые из них поставлены в 1946 году), понимаю, какое количество балетмейстеров позднее питались идеями Пети. И не только балетмейстеров — режиссеров театра, кино, мюзиклов. Смотришь и думаешь: «Как интересно, что нельзя запатентовать мысль и образ!».
       — Ваше сотрудничество с Роланом Пети в Большом театре продолжится?
       — Продолжится, но в Японии, с японской труппой Асама Маки. Этой весной Пети будет ставить там «Юношу и Смерть» — балет, который он еще в прошлом году хотел поставить в Большом. Но в нашем театре для этого не нашлось времени. Пока. Он сам нашел для этого время, пригласил меня в Японию. Репетиции должны занять три недели…
       — Год назад в интервью «Новой газете» вы замечательно говорили о необходимости «Собора Парижской Богоматери» в Большом театре (тогда шли репетиции «Пиковой Дамы», а московская постановка «Собора…» была только «мечтой-идеей»). Говорили и о необходимости возвращения балетов Фокина на сцены России. Одна мечта реализована. А вторая?
       — Я приложил много усилий для того, чтобы в репертуаре Большого появился «Собор…». И был рад, когда после премьеры Анатолий Геннадиевич Иксанов, наш генеральный директор, сказал: «Коля, я вам очень благодарен, потому что от вас первого я услышал идею постановки «Собора…». Мне было приятно, что он это помнит... Но Фокина делать не хотят. «Манон» Макмиллана делать не хотят. Мне надоело. Я в последнее время твердо решил, что я в этом театре — исключительно артист балета.
       …Просто жалко очень.
       Я танцевал с Илзе Лиепа в октябре в Риме премьеру «Шехерезады». В Римской опере сделали спектакль: три балета Дягилева. «Шехерезада», балет Нижинского «Игры», потом «Весна Священная» в изначальной хореографии Нижинского. И это был гимн русскому искусству! Первый акт: музыка Римского-Корсакова — Бакст — Фокин. Второй: Дебюсси — Бенуа — Нижинский. Третий: Стравинский — Рерих — Нижинский. Вы знаете, это такой был праздник! Я второй раз в жизни видел на сцене «Весну Священную». Первый раз, будучи профессионально к тому не готов, смотрел этот балет в 1989 году. Мне было четырнадцать лет. «Весну» привозила на гастроли «Гранд-опера».
       Но ведь спектакль создан в 1916 году! (Я уж не говорю, что он создан соотечественниками...)
       Восстанавливали «Весну Священную» в Риме англичане, супружеская пара (муж — сценографию, жена — хореографию). Они влюблены в Рериха, в Нижинского, в этот вихрь славянского язычества. А нам не нужно?!
       В мае Андрис Лиепа (как продюсер) привозит спектакль Римской оперы на гастроли. Будут такие «Римские Дягилевские вечера» на Малой сцене Большого театра.
       Я в свое время предложил поставить в Большом три одноактных спектакля великих русских хореографов ХХ века. Первый акт — все та же «Шехерезада». Второй акт — «Серенада» Баланчина на музыку «Струнной серенады» Чайковского. Третьим предложил поставить шуточный балет Джерома Роббинса (благо и он — выходец из России, и подлинная его фамилия Рабинович). У него есть балет «Времена года» на музыку Верди: Верди к каждой опере писал балетные сцены, их изымали впоследствии. Полузабытой музыки собралось очень много. Отличной музыки!
       Роббинс взял четыре кусочка и поставил четыре развернутых па-де-де. Но они все сделаны не традиционно, а с юмором. И вот вам идея: экзотика — сурьез — и почти комический балет. Почти все — «наше наследие». Меня выслушали без энтузиазма, покивали, отпустили.
       — Когда это было?
       — Года полтора назад.
       Мне кажется, что на Большой сцене Большого театра должны идти спектакли, проверенные временем. И надо не только сохранить наши шедевры, но и собирать их по миру. Как тот же «Собор…».
       А сколько «нашего наследия», как много шедевров русского балета ХХ века, или «балета русской школы», известны нам понаслышке, по мемуарам Фокина, Мясина, Нижинской, Лифаря (да и мемуаристов не перечислить!). Или только по партитурам, по записям спектаклей других театров.
       Просто сознание затмевается, как начнешь думать…
       — В этом году ваша партия Германна в «Пиковой Даме» Ролана Пети номинирована на «Золотую маску». В прошлом году вы были членом жюри. Как вам фестиваль «изнутри»?
       — Было поразительно интересно видеть, как расходятся мнения глубоко профессиональных, достойных всяческого уважения людей об одном и том же. До чего же разные у всех вкусы, и какую роль это играет в оценке любого явления!
       — Было событие в музыкальной программе той «Маски»: «Сказание о граде Китеже» в постановке Дмитрия Чернякова. Китеж в общем-то предстал Россией начала ХХ века. Чуть ли не Петербургом 1907 года, эпохи мировой премьеры оперы. И столько новых смыслов открылось в мистерии Римского-Корсакова! Точно «Китеж» — и о Гражданской войне, и о ссыльных, и о блокаде, и о нынешней Сенной площади…
       — Я не знаю… Помните «старый» «Китеж» Большого театра на сцене Кремлевского Дворца съездов? Этот сказочный город, эти хоругви в небе? Помните фантастическую Маквалу Касрашвили в роли Февронии? Вот после того света, после небесного голоса Маквалы Филимоновны мне принять «Китеж ХХI века» было очень сложно...
       Потому что эта музыка — очень светлая. И легенда светлая. Хоть город и ушел под воду. Ну там они, верно, и обитают. Им там лучше. Своих больше.
       Как у Булгакова: «Он не заслужил света, но заслужил покой». Вот Китеж заслужил свой покой. В «старой» постановке Большого театра они все, бедные, хотя бы покой обретали. Я помню спектакль в КДС: как фантастически красиво город уходил под воду...
       — Николай, с какого же возраста вас родители водили в оперу? Ведь московский «Китеж» — очень давний спектакль!
       — Я был дошкольником. Но ощущение света, голос Февронии помню. И, кстати, я и сейчас хочу «другого театра» — более светлого, более яркого, менее условного, что ли, театра. Хочу сильнее, чем это могло бы быть в детстве. Это уже совершенно взрослое, профессиональное чувство.
       В последнее время, если я как зритель прихожу в театр, я хочу, чтобы открылся занавес — и на сцене был лес. Если по сюжету положен лес, то я хочу на сцене лес! Хочу, чтобы по лесу шел зайчик. В плюшевой шкурке и с ушами. Мне надоело, что выходит на сцену чувак в джинсах и рассказывает мне, что он — зайчик!
       …Все это осталось в шестидесятых годах. Гамлет в джинсах? Гениально. Но — чистые шестидесятые годы.
       Замечательно на «Золотой маске» Гергиев дирижировал «Валькирией». Замечательно пел Вотан — Владимир Ванеев. Но мне было очень сложно принять спектакль в целом: я так хотел, чтобы над сценой летела Валькирия…
       А перед этим по телевизору транслировали «Валькирию» Миланского театра. И когда был «Полет валькирий», я не мог оторваться от экрана. Я не понимал, как это сделано? Но девять женщин — летят! Сущее чудо! И так красиво…
       Я истосковался по такому театру. Особенно холодна условность, этот минимализм санитарный в таком сложном искусстве, как опера и балет.
       Вы давно слушали в Большом «Бал-маскарад»?
       — Очень давно.
       — Вот пойдите! Это единственный спектакль, который полностью сохранился таким, каким был. Открывается занавес: декорации Бенуа и его же костюмы! Ничего больше не надо: гениальная музыка Верди — и мир театра «мирискусников»... Какое счастье, что хоть это у нас сохранилось в таком состоянии, в тех декорациях и костюмах.
       Вот восстановили «Онегина» 1944 года: какое счастье! Онегин — в декорациях «Онегина». В своих 1820-х годах. Ну почему нет-то, почему? Я просто истосковался по такому искусству…
       — Не хотите ли вы, хотя бы по примеру Илзе Лиепа, вашей Графини в «Пиковой Даме» и Зобеиды в «Шехерезаде», выйти на драматическую сцену?
       — Нет. Это очень серьезный шаг. У меня не поставлен голос для драматического театра. И потом, все же я привык работать с оркестровой ямой и залом в две-три тысячи человек. А на камерной драматической сцене — абсолютно другая жизнь, другая профессия. По-моему, гораздо более тонкая по организации. И более таинственная…
       Но если бы я хотел (а я бы хотел), если бы судьба мне предложила попробовать, меня бы притягивало кино. В кино, мне кажется, учиться чуть легче, чем в драматическом театре.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera