Сюжеты

ХОХОРОНЫ ВО ВТОРНИК

Этот материал вышел в № 25 от 10 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ветераны вымирают быстро. Фронтовой друг моего отца сказал: послушно. В одном только Хохольском районе Воронежской области из двух с половиной тысяч участников Великой Отечественной за последний год ушли две тысячи. Во время войны мой отец...


       


       Ветераны вымирают быстро. Фронтовой друг моего отца сказал: послушно. В одном только Хохольском районе Воронежской области из двух с половиной тысяч участников Великой Отечественной за последний год ушли две тысячи.
       
       Во время войны мой отец был ефрейтором, артиллеристом, их часть раздолбали фашистские танки. Но в плен не попали, сумели выйти к своим. От того боя у отца осталась жутковатая рана: осколком будто вырвало часть плеча. С этой раной он прожил еще почти шестьдесят лет. Всего 77. Его друг потом сказал, что это хорошо пожил, нынешние столько не проживут. А следующие, судя по всему, и подавно.
       В плен мой отец попал после смерти. Он был уже совсем слабый, не то что 17-летний красавец-артиллерист. Что-то сердечно-сосудистое. Иногда падал. Но от лечения и курортов категорически отказывался. И от переезда в город тоже. Ему важно было быть полезным. Потому что если от тебя никакой пользы, то путь один – спиться. Вот он и занимался картошкой, курами, какими-то кроликами. Сыновьям помогал. И внукам. К тому же село Гремячье – родное ему, на милом его сердцу Дону.
       А в плен его взяли свои. После очередного падения он расшиб голову и ключицу, и мы с братом отвезли его в город, в больницу. Он был в сознании, общался с нами, но на третий день умер. В субботу.
       В воскресенье на большом семейном совете мы думали: когда хоронить? Он ведь второй день в морге, а в выходные справку о смерти никто не выписывает. Нужно еще и поминки организовать, потому что отца знали многие, и из проектного института, в котором он до пенсии работал главным инженером, многие захотят проститься. Вспомнили, как кто-то рассказывал, что инвалидов войны сейчас хоронят с почестями, чуть ли не с почетным караулом и за счет государства. Но бесплатность нас волновала в последнюю очередь. Решили: пусть будет вторник, чтобы с запасом по времени. Чтобы чинно, без спешки.
       Утром в понедельник в больнице выяснилось, что тело нам не отдадут. Справку о смерти тоже. Потому что черепно-мозговая травма. Из-за нее в правоохранительной системе щелкнул какой-то рычажок и спутал наши планы похорон. Причем оказалось, что милиция приходила домой, в Гремячье, и приходила в городе, по адресу прописки, но в больницу почему-то не пришла, хотя отец мог бы сам ответить на все их вопросы.
       В общем, отца отвезут в судмедэкспертизу, вскроют, а там видно будет. Наше мнение никого не колышет. Таков порядок. Родина беспокоится о своих гражданах. Мало ли, вдруг вскрытие покажет следы цианистого калия или удара молотком по голове.
       Все-таки милиция оказалась неожиданной. Ладно бы военкомат: чем меньше живых участников, тем больше о них заботы, и хлопоты военкомата были б понятными.
       Там, за полувоенной проходной судмедэкспертизы, надо искать концы – насчет справки и тела. Может, сегодня, а может, завтра. Потому что много вызовов. Полдня мы искали эти концы, но не нашли. «Машина выехала», а время уже к обеду, и в СМЭ сказали, что сегодня вскрытие делать не будут, уже поздно. Типа — трупов много, а мы одни.
       
       Но мы договорились. Отца привезли после обеда, и вскрытие сделали. Результатов нам не сказали, и они нас, честно говоря, интересовали мало; умер он потому, что ему просто надоело жить. А вот справку о смерти судмедэксперты нам выдать не могут и тело не отдадут, пока мы не получим разрешение прокуратуры Советского района. «Езжайте за разрешением, а потом в канцелярию СМЭ на другой конец города. Там справку дадут». А без нее вся наша суета бессмысленна.
       Тема инвалида войны и почетного караула теперь и подавно не возникала. Похороны элементарно срывались. Технически мы были оснащены: две машины, сотовые телефоны, друзья и знакомые, готовые помогать. Кто-то — на кладбище, чтобы договориться с «ребятами» вырыть могилу раньше справки. Кто-то — в столовую института насчет продуктов и прочего для поминок. Кто-то еще куда-то. Я — в прокуратуру.
       Молодой дежурный, помощник прокурора, истоптал меня взглядом: «Мужчина, я ж вам сказал, у нас нет этого дела, мы его инициировали, да, потому что больница в нашем районе, а дальше вам надо ехать по месту прописки вашего отца, в Коминтерновский РОВД, дело там».
       И был уже четвертый час пополудни, справка в судмедэкспертизе становилась призрачной, как и могила, и поминки, и вся эта, блин, поганая жизнь. Я умолял помощника прокурора: «Пожалуйста, позвоните куда-нибудь, узнайте, где наше дело, кто может дать разрешение на вывоз тела…». Он позвонил куда-то и сообщил: «Ну я ж вам сказал: ехайте в Коминтерновский РОВД. Там, по месту прописки, вам и разрешение дадут».
       Через полчаса я вошел в этот РОВД, и мне сказал дежурный: «Да мы-то здесь при чем? Вам надо в Гремячье, по месту получения черепно-мозговой травмы. Езжайте в свою деревню и там наверняка получите разрешение; чего ж тут непонятного?».
       
       Тут, кажется, я начал нести какую-то ахинею, потому что дежурный сжалился и предложил: «Ну зайдите к операм на третий этаж, может, они вам что-то разъяснят». И я зашел и произнес жалкую свою речь, а у оперов своих дел было по горло, и они сказали: «Езжайте в деревню по месту получения травмы». Я без спроса присел на краешек стула и начал говорить, чувствуя себя таджикской беженкой, но со словами «Христа ради», и в конце этой речи один опер – дай Бог ему здоровья, я навсегда запомнил его лицо – взял телефон, обмотанный изолентой (в прокуратуре телефоны фирменные, в прокуратуре вообще евроремонт), и стал тихим голосом обзванивать разные номера. В полпятого опер сказал: «Езжайте опять в Советскую прокуратуру, ваше дело там. Зайдете в канцелярию к такой-то, и она выпишет разрешение на получение тела».
       У нас оставалась крошечная надежда на справку сегодня, чтобы могилу и прочее, и жена моего брата, которая была за рулем, сказала: «Видел бы муж, как мы ездим, он бы меня к машине больше не подпустил».
       Там, в евро-Советской прокуратуре, дело нашлось. Но выписать разрешение было некому или некогда. У всех срочные дела. Теперь «таджикской беженкой» стала братова жена, и через какие-нибудь полчаса разрешение выписали.
       Мы помчались на другой конец города, но в канцелярию СМЭ, конечно, опоздали. «Приходите завтра, в десять утра. Пораньше, а то очереди большие. Вы ж не одни такие, много стариков мрет».
       Все, наступила мертвая зона. Родина, вскрыв тело, крепко держала отца своими цинковыми руками. До посинения.
       На ночь мы еще раз расписали все завтрашние действия. Почетный караул в эти планы не входил. Нам бы справочку, из-за которой все парализовано – ни могилы законной, ни катафалка, ни даже свидетельства о смерти. Какой тут, на хрен, военкомат? Мы готовы платить за каждый вензель на документах, за каждое колесо катафалка отдельно и за каждую лопату земли из могилы для нашего отца, который третьи сутки лежит под арестом. И мы за что-то постоянно платили, но дело наше за понедельник почти не сдвинулось.
       
       Утро вторника продолжило полосу препятствий. Справку получили, но почему-то без печати. После двухчасовой очереди в канцелярии кладбища пришлось еще раз ездить за печатью в СМЭ, возвращаться и стоять по новой. А тогда в канцелярии кладбища наступил обеденный перерыв. И мы опять стали «беженцами» и выклянчили: оформили нам добрые люди свидетельство о смерти.
       Гроб – это ладно, гроб в Воронеже можно на каждом углу купить; товар очень ходовой. И могилу нам выкопали, слава Богу. Зато теперь оказалось, что нет катафалка. А из экспертизы трупы отпускают только на спецмашинах. И в этот полуденный час их уже не было нигде – ни в муниципальных, ни в частных фирмах. А через два часа соберутся люди проститься с отцом. Нанимать маршрутное такси не имеет смысла – экспертиза не выпустит отца прощаться с живыми на чем попало. Хотя мы уже согласны были и на самосвале его вывезти, ведь четвертый день уже! Караул почетный, ага. С оркестром. За счет отбитого у фашистов государства.
       
       Похороны шли под хвост этому самому государству. Два сотовых телефона рыскали по эфиру в поисках катафалка и за полтора часа до объявленных похорон нашли. Помчались оформлять. Здоровья тебе, ГАИ, и счастья в личной жизни – что остановила нас лишь один раз за эти два дня и тут же отпустила. Пусть и тебя отпустят в день похорон.
       Три с половиной тысячи рублей за спасение – недорого. Даже по воронежским меркам. Хотя, если вспомнить уже заплаченное и две тысячи участников войны, умерших за год только в одном районе Воронежской области,– страшно подумать, каково тем, кто без машин, без сотовой связи и без друзей; тем, кто с одной только пенсией выходит на последний гражданский акт общения с Родиной.
       И мы почти успели; минут сорок опоздания к подъезду, где его ждали, – ничто, конечно. По сравнению. Правда, отцу пришлось закрыть лицо. Он красивым простился с пришедшими. Не семнадцатилетним, понятно, мальчиком-артиллеристом, но зрелым мужем, уважаемым специалистом, подписи которого на многих документах еще долго будут присутствовать в различных архивах. И многим ученикам которого еще рано уставать от жизни.
       Некоторые плакали. Мы с братом отошли к его машине и выпили водки. Все кончилось, хотя нам еще рано было плакать и прощаться. Да и невозможно, порвав финишную ленточку, дышать ровно. Главное, мы вывели отца из плена и привели к своим.
       Потом поплачем и будем неспешно вспоминать.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera