Сюжеты

ОН НАШЕЛ ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ПУШКИНА

Этот материал вышел в № 25 от 10 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

1 апреля исполнилось не только 10 лет «Новой газете», но и 75 — Валентину Берестову, лауреату премии нашей газеты Пять лет назад в эти апрельские дни в две недели уместились 70-летие Валентина Дмитриевича Берестова и его уход. Горько от...


1 апреля исполнилось не только 10 лет «Новой газете», но и 75 — Валентину Берестову, лауреату премии нашей газеты
       


       Пять лет назад в эти апрельские дни в две недели уместились 70-летие Валентина Дмитриевича Берестова и его уход. Горько от мысли, чего не успели сказать (воздать) этому замечательному писателю и человеку. А успели… Ну вот, например, объявить о вручении премии «Новой газеты». За благородное творческое поведение в литературе. Вручали уже брату Валентина Дмитриевича…
       Вообще Берестов — это название целого пласта русской культуры. И не только потому, что, кроме стихов, детских стихов, прозы, литературоведческих исследований и переводов, он занимался археологией и историей. Просто есть такое отношение к жизни, искусству и человеку, такой способ мышления и чувствования по имени Берестов.
       Многим он казался излишне мягким. Тем, кто знал его поверхностно. Мне же посчастливилось наблюдать процесс его думанья. О, мысль Берестова всегда была парадоксальной и жесткой — при всей пластичности.
       Помню, однажды, в сентябре 1979 года, он проводил аналогии между французской и русской революциями и сделал вывод, что наше тогдашнее время соответствовало времени Наполеона III: экономический застой на грани кризиса, маразм власти… «Что ж, — засмеялся Валентин Дмитриевич, — надо ждать внешней экспансии!». А в декабре того же года начался Афганистан…
       Кажется, в тот же день он показал мне свой дневник с записью о дне рождения Чуковского, с которым Берестов дружил с младых ногтей. Накануне этого праздника, всегда собиравшего на даче Корнея Ивановича много народа, в «Правде» появилась статья, подверстывавшая Чуковского к «безродным космополитам», и стулья вокруг праздничного стола оказались большей частью пустыми. Тогда Чуковский, осушив по бокалу с немногими верными друзьями, вышел на крыльцо своего переделкинского дома и, погрозив кулаком в сторону Москвы и предположительно Кремля, изрек примерно следующее: «Ну ничего, это сейчас такой год, а будет вам еще и 1953-й, и 1956-й, и 1982-й, и 2003-й!».
       Зачитав эту запись из своего дневника, Берестов сказал: «Как видите, дважды пророчество Чуковского уже сбылось». «Ну да — смерть Сталина и ХХ съезд с разоблачением «культа личности». Чего же ждать в 1982-м?» — спросил я. «Боюсь, что умрет Брежнев, — теперь уже напророчествовал Валентин Дмитриевич. — И начнется новая замечательная эпоха!». Да, перестройку он именно так и воспринял…
       Ну а теперь мы живем без Берестова в том самом «предсказанном» 2003 году. Почему он попал в «список Чуковского» и что будет значить в истории, спросить уже не у кого, придется разбираться самостоятельно. А помочь в этом могут книги, и берестовские в том числе. Одна из них — избранные стихи — выходит на днях в питерском издательстве «Вита Нова». Ее составитель и автор предисловия — ученик Берестова Андрей Чернов. Перед вами его рассказ о своем старшем друге…
       Олег ХЛЕБНИКОВ
       
       Он так боялся своего семидесятилетия («Меня же тут разорвут!..»), что сбежал от него аж в Америку, к дочери. Не помогло. Вернулся – достали, долюбили, «разорвали»…
       — Загнали мы с тобой Валю! – сказал совестливый Александр Аронов, у которого Берестов за пару дней до своей последней больницы выступал на поэтическом вечере. Вечер Аронова был в здании «Русского Дома», в полуподвале какого-то театрика у Чистых прудов. Берестов выступал, как обычно, то есть с блеском. Потом посидели у стойки театрального буфета с Вадимом Черняком — еще одним замечательным (и потому малоизвестным) поэтом, и я убеждал Берестова держаться до ХХI века. А то чего ж он когда-то написал: «И я пойду туда дорожкой строк…».
       Берестов вскинул брови:
       — Да, это странная история. Почему-то, когда я эти стихи опубликовал, критики решили, что я пишу о смерти… О том, что не доживу… А я о жизни писал: «…И потрублю немножко в свой рожок…»
       Потом, уже вдвоем, мы шли из театра в метро. Тротуар был разрыт (меняли кабели или трубы), и мы грохотали по наброшенным на полутораметровую бездну гулким металлическим щитам. Говорить было решительно невозможно.
       И последние минуты в той, земной жизни – один перегон столь же гулкого тоннеля метро.
       Обнялись. Уже выйдя, я оглянулся и увидел совсем другое лицо – некрасивое, искаженное гримасой то ли боли, то ли мысли. И величественное, как боль или мысль. То, которое через несколько дней будет смотреть в себя в дешевом и красном, советской выделки, фанерном гробу.
       
       «Легкий был человек, — скажет о Берестове мой питерский приятель, театральный режиссер, — все богатство дарил сразу».
       Дарил. Но и мучался оттого, что его, первостатейного русского лирика, записывают то «в детские», то в подражатели его любимого Маршака.
       Легкий?.. Ну да, потому что дружбу считал нормой общения. Его друг Натан Эйдельман полагал, что дружба выше любви, но Берестов пошел, пожалуй, дальше. «Дружба, — говорил он, — это единственная возможность войти дважды в одну реку». И при этом его дружба всегда была любовью: умел и ревновать, и обижаться, хотя обиду не показывал, а любимым ругательством было: «Ну злодей!».
       Когда в начале 80-х его телефон посадили на прослушку, он вдруг полюбил длинные телефонные разговоры обо всех, с кем дружил в юности, — о Пудовкине, Ахматовой, Чуковском, Маршаке и Алексее Толстом: «Они (то есть те, кто слушает. – А.Ч.) тоже люди, их надо просвещать!».
       
       Недавно я поймал себя на том, что, даже если не повторяю его мысли, все равно на девять десятых мыслю в его парадигме. И сам не замечаю, что при всей несхожести и наших поэтик, и наших натур в душе ношу странное звание его ученика. А это звание, как говорил Александр Аронов, — пожизненное.
       А для берестовских учеников, которые еще родятся (и чьим грядущим стихам он порадовался бы как своим), сообщаю его «Правило слабой строки». Звучит оно так:
       «Слабая строка в стихотворении указывает на то место, на котором должна быть самая сильная строка. Просто именно здесь сопротивление материала оказалось больше, чем во всем тексте».
       
       В 70-е он говорил: «Вас должны бить в той комнате, в которой вас уже нет». Увы, сам он оставался в тех комнатах, которых уже и на свете не было. На заре горбачевской реформы (он предрекал ее лет за десять, уговаривая нас не спиться, не уехать, а подождать того времени, «когда за газетами будут занимать очередь у киосков с шести утра») он читал нам свои стихи, опубликованные, кажется, в «Огоньке» еще при Сталине. Стихи были очень советскими, но почему-то свежими. И вдруг строка:
       
       Стали настоящие преграды…
       
       «Что?!» — в голос ахнули мы. Изумление наше не знало границ. У Берестова главный критерий качества стихов определялся ахматовским подходом: «Есть звук!» (Или «Нет звука…») Этот подход определял не строку, а саму жизнь. И вдруг – такой стык: «Сталина стоящие преграды…»
       Тогда-то я впервые в жизни и увидел, как мгновенно может выступить пот на человеческом лбу:
       — Боже, и ведь никто не заметил…
       Советская власть сломила (не сломала, но перекорежила) его в 46-м. Постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» и доклад Андрея Жданова метили даже не в Ахматову и Зощенко, а в первую очередь в ту свободолюбивую послевоенную поросль, из среды которой ждали тогда «нового Пушкина».
       Товарищу Сталину живые Пушкины были не нужны. Берестов рассказывал, как читал он на улице, под дождиком, газету «Правда» и думал: «Я не понимаю, почему Ахматова – враг. Значит, я тоже инфицированный. А коли так, то я не имею права писать стихи».
       Чего стоил для русской поэзии побег Берестова в «поле», в археологическую прозу, — мы никогда не узнаем.
       Только из этого своего «поля» он всегда возвращался с удивительными находками. И главные из них были связаны с пушкинистикой. Мало того что Берестов открыл русскому читателю мир пушкинского детства (тоненькая его книжка «Ранняя любовь Пушкина» была издана в библиотечке «Огонька» в 1989 году), он еще и ухитрился отыскать два неизвестных стихотворения Пушкина… в собрании сочинений самого Пушкина.
       Берестов показал, что якобы записанная Пушкиным в Михайловском песня «Как за церковью, за немецкою…» — стихи самого Пушкина. Причем одни из последних, написанные уже в квартире на Мойке, из окон которой была видна немецкая лютеранская церковь.
       
       Как за церковью, за немецкою,
       Добрый молодец Богу молится.
       — Как не дай, Боже, хорошу жену —
       Хорошу жену в честный пир зовут,
       Меня, молодца, не примолвили.
       Молоду жену – в новы саночки,
       Меня, молодца, — на запяточки.
       Молоду жену – на широкий двор,
       Меня, молодца, — за воротички.
       
       Это очень страшные стихи: «честной пир» — царский. Когда «молоду жену» Наталью Николаевну звали в Аничков дворец, Пушкина нередко забывали «примолвить». Или же он, как арап на запятках кареты, провожал жену лишь до дверей, поскольку выяснялось, что поэту (и только ему одному!) не сообщили форму одежды.
       Это не Хармс. Это Россия.
       Еще одну тоже не народную, а пушкинскую песню Берестов обнаружил в собрании, переданном Пушкиным Киреевскому. И блистательно это аргументировал, разрешив заданную самим Пушкиным загадку: мол, разбери, что поет народ, а что смастерил я сам. Над этой загадкой ломали голову и Киреевский, и многие поколения пушкинистов. Берестов же выявил единственную песню, которую нельзя спеть на одну мелодию. И оказалось, что песня «Уродился я несчастлив, бесталанлив…» именно «составлена» из образов и мотивов всех прочих.
       В 80-х Берестов потряс меня еще одним новым пушкинским текстом. Написать работу о нем Валентин Дмитриевич не успел. Но подарил мне машинописный листок со своей реконструкцией пушкинского стихотворения.
       Он просто мысленно соединил два отрывка, сохранившихся в бумагах поэта, а от себя добавил лишь два слова, чтобы заполнить пропуск в одном из стихов:
       
       О нет, мне жизнь не надоела,
       Я жизнь люблю, я жить хочу,
       Душа не вовсе охладела ,
       Утратя молодость свою.
       Еще хранятся наслажденья
       Для любопытства моего,
       Для милых снов воображенья,
       Для чувств, [для существа] всего.
       О сколько нам открытий чудных
       Готовит просвещенья дух,
       И опыт, сын ошибок трудных,
       И гений, парадоксов друг,
       И случай, бог изобретатель…
       (между 1829-м и 1836 годами)
       
       Строки, которые от длительного телеупотребления стали почти никакими, вдруг обрели дыхание. Были черновиком – стали шедевром.
       
       Берестов – не взрослый и не детский. Он поэт «общего рода», лирику которого трудно отделить от мгновенных фотографий поэтической памяти, становящихся поэзией то ли благодаря доброте и юмору, то ли вопреки природному уму и профессиональной умелости автора. Свои стихи он предлагает читателю как дар своей дружбы.
       В последние годы лирика ему давалась трудно. И это была не потеря дара, а болезнь тела. И он, кажется, сам это понимал:
       
       И все же хорошо тому поэту,
       Кого везут по детскому билету!

       
       Впрочем, для Берестова это даже не стихи, а так, надпись на детской книжке, экспромт, сочиненный в одно мгновение в преддверии вечности.
       
       ПРОГУЛКА ПО НЕВСКОМУ С ВАЛЕНТИНОМ БЕРЕСТОВЫМ
       Такой московский – грузен и небрит,
       Вдруг просиял и явно не по теме.
       — Вон питерская рифма, — говорит, —
       Пельмени – Мельпомене.
       
       Ремонт в пельменной. В драме перерыв.
       И самозванцем выглядит философ,
       Что, лирику дидактикой смирив,
       Юродствует заради парадоксов.
       
       Се хохотун. Неправильный герой
       Из детства, из придавленного действа.
       Но я-то видел, как при нем иглой
       На караул берет Адмиралтейство.
       1990
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera