Сюжеты

ПИСАТЕЛЬ, КОТОРЫЙ РАЗВОДИЛ КОШЕК

Этот материал вышел в № 29 от 24 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ПИСАТЕЛЬ, КОТОРЫЙ РАЗВОДИЛ КОШЕК Заметки экскурсанта Ки-Вест — самый южный городок Америки. На карте — точь-в-точь родинка на кончике похожей на нос дядюшки Сэма Флориды. На самом деле город на острове. От него до материка — еще несколько...


ПИСАТЕЛЬ, КОТОРЫЙ РАЗВОДИЛ КОШЕК
Заметки экскурсанта
       

  
       Ки-Вест — самый южный городок Америки. На карте — точь-в-точь родинка на кончике похожей на нос дядюшки Сэма Флориды. На самом деле город на острове. От него до материка — еще несколько таких же островов-родинок. Как будто кто-то разбросал в море камушки, чтобы какой-нибудь великан мог, ступая по ним, добраться от материка до Ки-Веста, не замочив ноги.
       Ки-Вест — город-музей. Здесь жили Трумэн, Хемингуэй, Теннесси Уильямс, другие известные президенты, политики, бизнесмены. Коренные жители уверены, что в их городе Хемингуэй написал знаменитую повесть «Старик и море». Поэтому в многочисленных галереях больше всего акварелек в стиле прозрачно-миражных японских миниатюр, на которых изображен похожий на Хемингуэя старик в лодке, с удочкой, на фоне или заката, или лунной дорожки.
       Правда, кубинцы уверяют, что знаменитую повесть великий Хэм написал у них на Кубе, где прямо напротив Ки-Веста, через пролив, милях в пятидесяти, есть еще один домик Хемингуэя. Как будто любивший плавать писатель иногда, после вечернего виски, вплавь добирался от одного своего домика к другому, запутывая будущих критиков своего творчества: где что он написал.
       Ки-Вест не похож на обычные американские небоскребные города. Деревянные, двухэтажные, покрашенные в светлые тона домики с воздушными террасами, резными наличниками и ставнями-бабочками, как прозрачные привидения из романтического американского прошлого, скрываются в кудрявых зеленых садах и напоминают нам об «Унесенных ветром», «Хижине дяди Тома» и Гекльберри Финне. Широколистные южные деревья густыми ветками, как опахалами, обмахивают эти музейные домики, заставляя шевелиться обленившийся на жаре почти тропический воздух.
       Ки-Вест — это город-декорация к спектаклям Теннесси Уильямса и Артура Миллера. Это воздушный привет, посланный потомкам от Митчелл и Марка Твена.
       Но туристы этого не знают. Для них Ки-Вест — это просто самая южная точка самой главной страны в мире. Пестрой маечной толпой текут весь день они вдоль главной улицы, которая, как узенькая речка, в берегах сувенирных магазинов, галерей и аттракционов впадает в море, заканчиваясь дельтой кафе, баров и ресторанов.
       В этих кафе последние американские романтики, влюбленные и трогательные старушки с прическами, похожими на седые воздушные шарики, могут по вечерам наблюдать, как написано в зазывных рекламах, «неповторимый ки-вестовский закат». Для этого у каменных парапетов прибрежных кафе стоят высокие стулья, как у стойки бара. Но с противоположной стороны стойки бара не бармен с напитками, а краснокожее американское солнце под мягкую музыку живого джаза, не скупясь, протянуло каждому посетителю по зеленому морю обещанную администрацией ресторана неповторимую ки-вестовскую солнечную дорожку. Как будто дорожка, а заодно с ней и само солнце — в штате рекламирующего их ресторана. Особенно возбуждает всех туристов то, что совсем неподалеку Куба.
       — А где Куба? — спрашивают туристы у официанта.
       — Вон там! — показывают руками официанты. — Слева от солнца и чуть за ним.
       И туристы, кто прищурившись, а кто в бинокль, напряженно вглядываются в шершавый горизонт, словно пытаются за ним разглядеть остров вечных бунтарей и его последнего коммунистического романтика Фиделя Кастро.
       Музыка сочится из всех дверей, окон, щелей. Музыка, как и еда, — неотъемлемая часть жизни среднестатистического американского большинства. Она заставляет толпу вибрировать в резонанс, одинаково чувствовать, одинаково думать, не задумываясь. Она — главный зазывала.
       Она засасывает демонстрантов по ночным клубам, ресторанам, аттракционам, залам ужаса, галереям, ювелирным и сувенирным лавкам, которые по своей мешанине напоминают российские сельмаги. Только по американскому вкусу — с более пестрым и блестящим ассортиментом. Здесь и хрустальные тигры, и ювелирные подделки, и открытки с кошечками и закатами, и штампованные картинки с теми же закатами, и искусственные цветы, и бейсболки с надписями, и майки с остротами и неприличностями, и носки, и трусы с портретами Хемингуэя.
       
       Утро. Туристы еще поамерикански добротно завтракают, чтобы с достаточным запасом энергии начать течь по улицам города-лавки.
       Консьерж гостиницы, у которого я хочу спросить, как пройти к домику Хемингуэя, разговаривает с американкой загадочного возраста. Она — после очевидной, модной в среде высшего и среднего американского класса пластической операции. Или, как коротко говорят в Америке, «хирургии». Хирургия — единственный вид искусства, в котором разбираются все американцы. Хирургия — признак зажиточности, пропуск в высший свет, один из самых крутых американских наворотов. Наравне с погодой, домашними животными — это любимая тема в любой женской компании.
       — Я знаю доктора, который превосходно делает носы и укрупняет глаза.
       — А наш врач использует новую технику — он подшивает под щеки воланчики, чтобы не было ямочек.
       Действительно, американские врачи-хирурги в этом деле добились не меньше, чем художники эпохи Возрождения — в живописи. Среди них появились свои Леонардо да Винчи, Рафаэли, Веласкесы. Они не врачи — они живописцы от медицины. Они меняют овал лиц, обрезают носы, удлиняют мочки ушей под размер сережек, укрупняют женщинам губы, делают их сочными и поцелуйчатыми, как у Софи Лорен или как у Джулии Робертс. Мужчинам раздувают ноздри, как у Джека Николсона, создавая ощущение такого же скрытого темперамента.
       Уколами умерщвляют нервы в местах скопления морщин, чтобы думать не морщась, смеяться не улыбаясь и чтобы лицо выглядело невозмутимо просветленным в любой ситуации — будь то юбилей или похороны. Если бы не активные пока еще зрачки в обрамлении отредактированных глаз, многие американки напоминали бы сегодня собственные посмертные маски.
       У американки, которая разговаривает с консьержем, даже не лицо — это пятка младенца. По лицу ей можно дать лет пять, по фигуре — сорок восемь, по рукам — все шестьдесят семь. Говорит она очень громко, как говорят люди, уверенные в том, что ни при каких обстоятельствах своего лица уже не потеряют.
       — Где тут домик этого известного бородатого человека, который разводил кошек?
       В отличие от консьержа — поляка, который, судя по всему, давно уже работает в Америке и привык к подобным вопросам, — я не сразу понял, что она спросила о Хемингуэе.
       Во-первых, я забыл, что Хемингуэй действительно любил кошек; во-вторых, он их все-таки любил, а не разводил. Но для сегодняшнего американского реалиста, воспитанного книгами Карнеги, а не Марка Твена и Фицджеральда, непонятно, как можно любить без прибыли. А значит, разводил. Но еще больше меня поразило, что стоявшие рядом американцы, которые тоже ждали ответа консьержа, ничуть не удивились ее вопросу. Консьерж вынул откуда-то из-под своего прилавка несколько карт Ки-Веста, отметил на них, где находится музей, и крупно, печатными буквами каждому написал имя великого кошачьих дел мастера.
       В музей меня вез таксист-латиноамериканец. Я рассказал ему об этом случае. Он с радостью человека, который любит поболтать с пассажирами, тут же подхватил тему:
       — Ой, это же американцы — они же narrow-minded (словосочетание в дословном переводе на русский означает узкоумственный)! Я недавно вез одну из аэропорта в Майами, ей лет сорок. Выехали на берег, она как закричит: «Наконец-то я увидела Тихий океан!».
       Я спросил у таксиста, из какой он приехал страны.
       — Я бразилец, — гордо ответил таксист, тем самым подчеркнув, что уж он-то не narrow-minded. — А кем вы в России работаете?
       — Я писатель, книжки пишу.
       — Не, я книжек не читаю. У нас в семье было много детей, грамоте учили плохо — мне читать трудно.
       Он ненадолго замолк, наверное, вспоминая свое бразильское босоногое детство, а я подумал: не слишком ли это парадоксально, что даже не умеющий толком читать бразильский таксист считает американцев узкоумственными.
       
       Я брожу по дворику хемингуэевского дома. Дом двухэтажный, старинный, лоскуток поэзии на рациональной американской земле. Много деревьев. Они когда-то скрывали Хемингуэя от жаркого солнца Флориды. Дорожки ныряют между кустами. В доме сохранилась библиотека. Интересно, что любил читать Хемингуэй? Есть даже небольшая брошюрка, которая называется «Бурлящий бассейн». Видимо, в то время эти первые джакузи только что появились, и Хемингуэй мечтал о таком бассейне.
       Во дворе у него тоже есть бассейн. Не такой, как нынешний, в кафеле, но бодрость писателю с утра, очевидно, этот бассейн придавал. Много книг о здоровье, книга «Мой бизнес», романы известных писателей: Фицджеральда, Ивлина Во и большая брошюра Форда «Конвейер».
       Но американцев не интересуют книги и библиотека Хемингуэя. Они атакуют гидов другими вопросами, ведь в музее специально для привлечения американских посетителей — сто кошек, якобы в память о писателе. И это действительно привлекает обывателя.
       — Вы были в домике Хемингуэя? Что вы, сходите обязательно: там сто кошек! Понимаете? Сто!
       И идут люди, чтобы увидеть в музее Хемингуэя сто кошек. И задают вопросы: которые из этих кошек помнят самого писателя? И как писатель кастрировал котов? Сам или у него кто-то был для этого? А какими инструментами в то время кастрировали? Практически главная экспозиция музея — кошки Хемингуэя, следующая — спонсоры Хемингуэя, следующая — его женщины.
       Я выхожу прогуляться по тенистому саду. Деревья с уважением обмахивают меня своими опахалами. Они как бы чувствуют во мне что-то родное для них, писательское. Я представляю себе, как Хемингуэй также любил по утрам бродить среди этих деревьев, и по шороху их листьев я читаю его грустные мысли. Недаром в его библиотеке есть книжка — фордовский «Конвейер».
       Он чувствовал, что гениальное изобретение цивилизации внедрится скоро и в кино, и в живопись, и в литературу; и художественный стиль, и художественное слово уступят место стилю литературно-телеграфному. И разговор о том, кто гениальнее — Фицджеральд или Хемингуэй, абсолютно беспредметен, потому что через несколько лет после внедрения конвейера во все сферы человеческой души забудут и о том, и о другом. Может быть, будут помнить только название повести «Старик и море», и то лишь потому, что будет выгодно зарабатывать на акварельках с нарисованными стариком и морем.
       А как нарисовать «Прощай, оружие»? Да и сам тезис неприбылен. Может, поэтому каждый вечер на берегу моря старик Хэм выпивал любимое виски, и тогда ему казалось, что все не так безнадежно. Ему веселей становилось на душе и казалось, что «Старик и море», как и стихи Байрона, и полотна Рафаэля, и пьесы Шекспира, созданы, чтобы человечество когда-нибудь сказало себе, как и герой его романа: «Прощай, оружие».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera