Сюжеты

ВЫНЕСЛИ ВСЁ!

Этот материал вышел в № 30 от 28 Апреля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Репортаж из послевоенного Багдада Я познакомился с семьей Хакмата Иосефа 11 апреля в саду детской педиатрической больницы им. Саддама в центре Багдада. Большое дружное семейство – папа, мама, четыре сына и три дочери: старшему — 23,...


Репортаж из послевоенного Багдада
       

      
       Я познакомился с семьей Хакмата Иосефа 11 апреля в саду детской педиатрической больницы им. Саддама в центре Багдада. Большое дружное семейство – папа, мама, четыре сына и три дочери: старшему — 23, младшей — два года. День был спокойный и теплый. Первый день после войны. Небо было синее-синее. Впервые за последние три недели можно было услышать, как поют птицы. Никто больше не стрелял.
       Семья Хакмата не прогуливалась по саду после посещения раненого родственника. Они не наслаждались пением птиц и не любовались нежными весенними цветами. Они лежали почти вплотную друг к другу, едва присыпанные землей, в неглубоких, наспех вырытых временных могилах. Из одного невысокого холмика на поверхность пробивались пальцы застывшей в смертельном оцепенении правой руки. Судя по неровной и неряшливо сделанной надписи на фанерной табличке, это была рука старшего сына Райда.
       Водитель автобуса Башер Хафен, который на свой страх и риск ездил по окрестным улицам в самые страшные последние дни и привозил в больницу трупы случайных прохожих, нашел семью Хакмата в полном составе, разбросанную взрывом бомбы, ракеты или снаряда, недалеко от старого минибаса «Фольксваген» в районе Эль-Эскан, в центре Багдада. Видимо, они в последний момент пытались спастись и переехать куда-нибудь в более безопасное место и не успели. На кладбище их везти было опасно, да и не разрешат хоронить без справки. Поэтому Башер привез их в больницу.
       Морг забит. Рефрижераторы не работают – энергии генератора едва хватает на освещение операционных и больничных коридоров. Поэтому погибших в последние дни войны хоронили прямо в больничном саду, в котором раньше, в мирное время, гуляли выздоравливающие дети с одетыми в черные чадоры мамками и тетками. Я насчитал сто пятьдесят четыре могилы. Почти все холмики — с табличками. Багдадцы, в недавнем прошлом народ дисциплинированный, всегда носили с собой удостоверения личности (паспортов у них не было). В нескольких безымянных могилах похоронены федаины — смертники, которые наконец дождались своего часа.
       Некоторые могилы использовались несколько раз — такие многоразовые ямы. Родственники, рискуя жизнью, выбирались в больницу, находили своих, получали справку о смерти и опять же, рискуя жизнью, хоронили их, как положено, в саванах, на нормальном городском кладбище. Всего, по предположениям медперсонала больницы, на ее территории было захоронено более четырехсот человек, абсолютное большинство — гражданские лица.
       За семьей Хакмата еще никто не пришел. Я один сижу рядом на теплой земле и никак не могу привыкнуть к мысли, что войны больше нет и можно просто так сидеть на земле и наслаждаться тем, что можешь вдыхать светлый весенний воздух и думать о простых и понятных вещах: о том, как вернешься домой, обнимешь жену и сына и нальешь коту молока.
       Я не знаю, где жили Хакмат, его жена и их семеро детей. Я не знаю, какой у них был дом, кем был Хакмат по профессии, кем был его старший сын Райд и в какой школе учились Азиз — 18 лет (здесь и далее — по могильным табличкам), Усам — 15, Роа — 13 и Лава — 9. Я не знаю, в какие игры они играли дома и какие любимые игрушки были у Имана — пять лет и Ланы — двух. Я не знаю, что они ели все вместе в пятницу на завтрак, над чем смеялись и о чем пели дома. Я не знаю, была ли у них кошка и кто наливал ей в миску молока. Но ведь что-то у них было. Целый свой мир. Они же не существуют просто в моем сознании, как серые земляные холмики с табличками. Они же по правде жили и любили друг друга, плакали и смеялись, молчали и разговаривали. Я ничего этого не знаю и никогда не узнаю. Я только знаю, что их маленький семейный мир умер вместе с ними. Я знаю, что их помимо воли принесли в жертву ради освобождения иракского народа от тирании и ради того, чтобы большая часть этого народа, уцелевшая после войны, могла сейчас безнаказанно грабить и уничтожать свою собственную культуру и историю на глазах всего мира.
       На дрожащих, подкашивающихся ногах 75-летний Абу Амар Джуад, с серой, как зола, головой, входит в хранилище редких и древних книг Национальной библиотеки Багдада. В хранилище темно. Кто-то просит его подождать, пока принесут свечку или фонарик.
       «Мне не нужен свет, я и так почти ничего не вижу. Я знаю каждую книгу на ощупь. Я знаю, где они все лежат, мои дорогие», — тихой скороговоркой, похожей на причитание, говорит Абу Амар. Не дождавшись света, старый библиотекарь, который всю жизнь проработал здесь, исчезает в черном дверном проеме. Через несколько секунд оттуда доносится вопль. Кажется, что кричит раненый и умирающий человек. Рыдающий в голос, Абу Амар появляется в дверном проеме. В дрожащих ладонях он несет пригоршни пепла, который серыми нитями струится у старика между пальцев.
       Библиотеки больше нет. То, что грабители не смогли унести, уничтожено огнем. Исчезли или сожжены более миллиона книг и документов, среди них — бесценные древние рукописные варианты Корана и первая копия газеты, изданной в Ираке в XIX веке.
       Разграблен Национальный музей. Исчезли или уничтожены тысячи бесценных экспонатов Шумерского, Вавилонского, Ассирийского периодов истории Междуречья. По оценке ЮНЕСКО, это был музей «колыбели цивилизации». Неизвестна судьба уникальных табличек Кодекса Хамурапи — одного из старейших сводов закона в мире. Грабители похитили из залов и сейфов музея около 3500 золотых и серебряных изделий из древних гробниц. При этом они просто разбили в прах неизмеримо более дорогие, а по существу бесценные гипсовые и глиняные таблички с образцами древнейшей письменности пятитысячелетней давности.
       Исчезли без следа: арфа из золота и слоновой кости из города Ур, созданная предположительно 2600 лет до нашей эры; бронзовый бюст царя Нарама; десятитысячелетний камень с 12 насечками на нем – один из первых календарей в истории человечества — и тысячи других памятников истории и культуры из мест, где зародились христианство, иудаизм и мусульманство. Некоторым экспонатам из кости, камня и кремня было больше 40 000 лет. Персонал музея подготовился к возможным грабежам и заранее спрятал наиболее ценные экспонаты в подземные сейфы. Тщетно. Сейфы оказались вскрыты, сокровища похищены. Всего в музее было около 170 000 экспонатов.
       "Пропажа чего угодно из этого музея - это громадная, громадная утрата", - сказал в интервью "Лос-Анджелес таймс" МакГвайр Гибсон, профессор археологии Междуречья в Чикагском университете. "Любая сколько-нибудь важная вещица в этой стране находилась в этом музее".
       Музей, как и библиотеку, грабили не единицы профессиональных грабителей (хотя они там, скорее всего, тоже были), а толпы народа - мужчин, женщин, детей, стариков, т.е. представители широких народных масс, которые американская армия освободила от диктаторского ига режима Саддама.
       "Мне стыдно, что я иракец", пустым, - бесцветным голосом говорит директор Национальной библиотеки Шукур Эль-Козай. "Мы сможем восстановить все здания, но как мы восстановим нашу историю и культуру? Что, у нас теперь история будет начинаться с 10 апреля? Я не понимаю, почему американцы ничего не сделали, чтобы предотвратить эти бесчинства толпы".
       Американцы действительно сделали не так много. Символично то, что в первый же день взятия Багдада американские морпехи выставили несколько танков и бронетранспортеров с усиленной охраной у иракского министерства нефти, так что толпа покатилась мимо - грабить то, что не охранялось. За четыре дня повального мародерства и грабежей были разграблены и сожжены почти все министерства, ведомства и партийные комитеты. Ну если парткомы действительно больше не понадобятся, то как жить без министерств? Даже в Ираке?
       "Режим Саддама усиленно воспроизводил плебс, зависящий целиком и полностью от ежемесячных продпайков, выдаваемых режимом", - говорит Ашод Аганян, пятидесятипятилетний архитектор, армянин по национальности, родившийся и всю жизнь проживший в Ираке. "Дикость и ярость, с какой эти толпы грабят и жгут, может быть объяснена той подсознательной ненавистью к режиму и подспудным чувством унижения. Это своего рода месть толпы властям. Жаль, что она перекинулась на памятники культуры и истории".
       
       На улицах по всему городу можно видеть толпы мужчин, женщин, детей — пешком, на машинах, грузовиках, автобусах, тракторах и конных упряжках. Все что-то тащат, везут, волокут и прут в прямом и переносном смысле. С высоты птичьего полета город действительно должен напоминать муравейник.
       Маленький даже для своих восьми лет, щуплый мальчишка Аяд Умар катит на тележке осветительную лампу-прожектор на треноге. В городе еще нет света, и не известно, когда дадут, а предусмотрительный некрасовский персонаж уже тащит эту незаменимую в хозяйстве вещь домой.
       — Откуда «дровишки»?
       Показывает рукой: из министерства высшего образования, вестимо.
       — Почему? Зачем?
       — Почему нельзя? Все берут.
       — А что это?
       — Не знаю. Дома пригодится.
       В конце центральной улицы Эль-Саадун идет полным ходом грабеж германского посольства. Немецкий красно-черно-желтый стяг гордо реет над сценой массового выноса стульев, унитазов, картин и занавесок из особняка посольства. Таксист Хуссейн Али деловито запихивает в багажник старого «пассата» пару стульев с шелковой обивкой из гарнитура посла.
       «Теперь это все наше. Немцам больше не понадобится, — говорит усатый и пузатый Хуссейн. — Они теперь вряд ли вернутся. Не надо было поддерживать Саддама».
       В соседнем переулке растаскивают на составные части особняк еще одного «защитника Саддама» – французского посла. На улице Эль-Рашид горит разграбленная штаб-квартира миссии ООН. Выше по улице разграблена государственная консерватория. В центре города люди по 500 динаров (6 центов) продают оригиналы картин в золоченых рамах из охваченного пламенем Центра искусств Саддама (иракский вариант Пушкинского музея). Горят банки, продовольственные склады и склады медикаментов. Ограблены все больницы, кроме одной-двух.
       
       На площади Эль-Вофани, где расположен Национальный театр Ирака, стоят взвод американской морской пехоты, танк и два бронетранспортера.
       “Наша задача сейчас - это обеспечение нашей собственной безопасности и общей безопасности на улицах”, - говорит командир отделения минометчиков 4-й дивизии морской пехоты США сержант Мэтт Уэст. “Пока эти люди не проявляют к нам враждебности и не представляют опасности для нас и окружающих, у нас нет приказа вмешиваться в их действия. Этим, возможно, будут заниматься те, кто придет нам на смену”.
       Мимо вооруженных до зубов американских морпехов медленно, словно крадучись, проезжает грузовик, доверху нагруженный зрительскими креслами из зала Национального театра, что в пятидесяти метрах от отряда морской пехоты. К кабине грузовика прикручен белый флаг. В кузове на ворованных креслах сидят три здоровенных бугая, статью похожих на бойцов хваленой элитной республиканской гвардии, мистически исчезнувшей в самом начале битвы за Багдад, когда прошел слух, что американские многотонные бомбы расщепили на атомы Саддама и всю его семью. Верзилы, сливающиеся с театральными креслами, что есть силы приветливо машут руками и улыбаются во весь рот американцам. Те также приветливо, но уже с некоторой усталостью машут в ответ. Грузовик следует дальше. Разгрузится - и опять на дело. Все понимают: надо спешить. Халява не навсегда. Американцы вот-вот опомнятся.
       “Целый день сегодня люди в Багдаде машут нам руками и улыбаются, - говорит сержант Николас МакДональд из отряд спецназначения морской пехоты США. - Они, может быть, и не знают английского, но все выучили словосочетание “thank you”. Они очень нам благодарны”.
       Что тут возразишь? Действительно благодарны. Воруй - не хочу! Налетай! Вали до кучи!
       “Я не понимаю, почему американцы не вмешиваются в эту вакханалию, - говорит самый известный актер Ирака, а также директор Национального театра Мохсин Али, немножко похожий полными достоинства манерами на нашего Михаила Ульянова. - Может быть, они специально это делают. Чтобы весь мир смотрел на все это по телевидению и ужасался: какие варвары! а мы им симпатизировали?”
       
       Тем временем огромная толпа скопилась у ворот базы военной контрразведки Саддама на западном берегу реки Тигр — в районе Эль-Кадамия в центре города. База занята американской армией. Но народ все равно угрюмо и напряженно толпится у ворот. Это та редкая толпа, которая пришла не грабить, а искать пропавших родственников. По слухам, на территории базы расположена тюрьма усиленного режима, где тысячи людей годами содержались без суда и следствия в жутких условиях под землей.
       «Я ищу брата. Он был арестован в 1980 году, — говорит Наджим Майуб Салман.— Хамеду было 22 года, когда его арестовали. Он был очень набожным человеком. Изучал религию. В 98-м один человек пришел к нам и рассказал, что видел нашего брата здесь, в подземной тюрьме».
       Бывший охранник базы Госамер Мохаммед охотно рассказывает о том, что знает, где находится вход в тюрьму, а также о том, что в тюрьме была специальная машина, которая разрезала мертвых заключенных на мелкие кусочки, и по специальной трубе измельченные останки сплавлялись в Тигр. Сразу же после интервью «Новой газете» американские военные сажают бывшего охранника в песочного цвета «Хаммер», который тут же скрывается на территории базы.
       Появляются и бывшие заключенные этой тюрьмы, окутанной мифами и слухами. 51-летний автослесарь Саад Монсур утверждает, что провел шесть лет в подземном заточении. Саад говорит, что его, арестованного по обвинению в связях с мусульманской партией «Хесбет Эль-Дава», доставили в тюрьму в кузове грузовика-рефрижератора с завязанными глазами. В тюрьме его пытали электрошоком, выдрали ногти, сломали и раздробили пальцы на руках и ногах. Саад подносит к лицу ладонь с искореженными, словно неумело слепленными из глины, пальцами без ногтей.
       «Меня отпустили тоже с завязанными глазами, — вспоминает Саад. — Просто сказали: «Иди и больше не попадайся» — и выкинули из машины в центре города. Я думаю, тюрьма была здесь. Многие говорили об этом. В камере не было окон. Мы никогда не видели дневного света и не слышали шума снаружи. Мы жили, как в колодце».
       Пока родственники пропавших жертв режима и американские военные ищут ужасную подземную тюрьму, более многочисленные толпы иракцев продолжают рыскать по городу в поисках наземных объектов для грабежа.
       
       В полуразрушенном американскими «крылатыми» ракетами дворце Саддама «Эль-Салам», что значит «Мир», в гостиной, в голове гигантского – 40 метров длиной и 10 метров шириной – дубового стола в форме буквы «О» сидит, положив ноги на стол, уличный торговец Халед Хашеми, который, пародируя диктатора, громко и нарочито медленно говорит: «Дорогой иракский народ! Я должен вам объявить, что принял решение, что все, что принадлежало мне, теперь — ваше. Берите и радуйтесь!»
       Четверо друзей Хашеми, занятые откручиванием декоративных панелей из меди со стен, просто покатываются со смеху, но продолжают свой праздник ударно-халявного труда.
       Покровительница искусств, самая изящная и искрометная леди Ирака, дочь одного из первых сенаторов страны, шестидесятичетырехлетняя Амаль Ходери по окончании войны вернулась в свой Бейт Эль-Ираки – Иракский дом на улице Эль— Рашид, частный особняк, он же выставочный зал, музей народного творчества и центр музыкальных и поэтических вечеров.
       Амаль стоит в главном зале своего дома-музея, который был наполовину разрушен во время американских бомбардировок в 1991 году и который она отстроила заново, истратив почти все свое состояние. Она стоит на куче битого пыльного мусора, глядит на голые стены, с которых словно содрали кожу, и беззвучно открывает рот. Со стен, с потолка опускается белая пыль и превращает Амаль из утонченной, блестящей и остроумной красавицы средних лет в седую и согбенную старуху с помутившимся сознанием.
       То, что грабители не унесли с собой, они разбили и изуродовали. Они разбили вдребезги все горшки с цветами. Из пианино начала прошлого века, которое показалось слишком тяжелым и ненужным, мародеры вырвали клавиши и вместе с инкрустированной крышкой унесли с собой. Они разбили все витражи и изломали чугунные перила лестниц, разбив в пыль и щепы их мраморные и деревянные ступени. В комнате на втором этаже, где была выставка антивоенных рисунков иракских и японских детей, весь пол устлан ошметками бумаги. Какой-то освобожденный от тирании и ужаса тоталитаризма урод рвал и кромсал здесь детские рисунки, потом нагадил в углу и подтерся ими.
       Голос возвращается к Амаль. Ее крик похож на стон, на рык зверя. Она не плачет. У нее нет слез. Он ревет и стонет: “За что? За что? Я не правительство, я не партия! За что?!!”.
       Не так давно, месяца три назад, мы с Амаль сидели в ее уютной гостиной у старинного камина, пили сладкий черный багдадский чай из маленьких позолоченных рюмочек, и Амаль с присущим ей даром убеждения утверждала, что гордый иракский народ будет до последнего сражаться с американскими агрессорами; что они будут стрелять в оккупантов с каждой крыши, из-за каждого угла, и всаживать кинжалы во вражеские спины при каждом удобном случае.
       Получилось все наоборот. Гордая иракская армия, единая с гордым иракским народом, при первом удобном случае побросала автоматы и пулеметы, скинула форму и солдатские бутсы, напялила робы черни из городских трущоб Саддам-Сити и отправилась с удовольствием грабить дом Амаль, самый красивый дом в Багдаде, то есть дом, который был самым красивым домом в Багдаде, пока гордый иракский народ не обрел долгожданную свободу.
       
       …Я сижу на теплой весенней земле рядом с девятью серыми могильными холмиками, в тени цветущих фруктовых деревьев в саду детской городской педиатрической больницы в центре Багдада и пытаюсь насладиться теплым и ясным днем без войны. Прошло еще четыре дня, а никто так и не пришел за семьей Хакмата Иосефа, чтобы перезахоронить их, как подобает по законам ислама.
       Я уезжаю домой. Моя война кончилась. Я обниму жену, сына и коту налью молока в миску. Я так и не узнал ничего о семье Хакмата, кроме того, как их звали, сколько им было лет и того, что они мертвы. Я не спорю, что Саддам — палач. Но я не знаю или не понимаю, зачем они погибли, почему именно они, ради чего? Чтобы остальные вздохнули свободно и начали грабить и мародерствовать?
       Я не знаю, что они ели в пятницу за семейным завтраком, над чем смеялись и о чем шутили. Я не знаю, была ли у них кошка и кто наливал ей в миску молока. И никогда не узнаю.
       
       Сергей ЛОЙКО, специальный корреспондент «Новой газеты»
       Фото Юрия Козырева (Pressphotos — специально для «Новой газеты»)
      
       От редакции
       Сергей ЛОЙКО, аккредитованный в Ираке «Новой газетой», стал одним из самых заметных журналистов, описывавших операцию «Шок и трепет». Его багдадские репортажи, кроме «Новой газеты», публиковались в «Лос-Анджелес таймс», звучали в эфире «Эха Москвы», перепечатывались крупнейшими мировыми изданиями.

       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera