Сюжеты

СЧЕТОВОД НЕБЕСНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Этот материал вышел в № 31 от 05 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

К 100-летию Николая Заболоцкого Однажды в лагере, где обретался Николай Заболоцкий, начальник, обходя строй узников, полюбопытствовал у надзирателя: а не пишет ли подведомственный зэк стихи? И услыхав: нет, «говорит, стихов больше никогда...


К 100-летию Николая Заболоцкого
       
       Однажды в лагере, где обретался Николай Заболоцкий, начальник, обходя строй узников, полюбопытствовал у надзирателя: а не пишет ли подведомственный зэк стихи? И услыхав: нет, «говорит, стихов больше никогда писать не будет», — удовлетворенно отметил: «Ну то-то…» Логично. «Заболоцкий являлся автором явно антисоветских произведений, использованных участниками контрреволюционной организации в своих враждебных целях».
       (Из следственного заключения. 1938-й...)
       
       Известен обычай советской власти превращать в политическое дело учуянную ею чуждость писателей канонам соцреализма. И, может быть, то, что Заболоцкий вначале должен был идти под суд в группе, якобы возглавлявшейся Николаем Тихоновым (!), но в последний момент «главаря» решили сохранить для нужд официальной словесности, — может, это как раз и было проявлением означенного чутья? (Когда Николай Алексеевич, уверенный, что уж Тихонова-то расстреляли всенепременно, случайно узнал в лагере о награждении того орденом Ленина, он, говорят, едва не помешался.)
       Как бы то ни было, Заболоцкий всю жизнь чурался политики. После ГУЛАГа — до степени крайней осторожности, да и сама по себе философская отстраненность его стихов дала повод сказать Пастернаку, «этому небожителю», по сталинскому словцу: «Николай Алексеевич, да, оказывается, я по сравнению с вами — боец!»
       По-видимому, никогда не прекратятся споры: поздний Заболоцкий, в чьем творчестве возобладал «холод», не отступил ли он от своей молодой экспрессионистской манеры под влиянием страха? Во всяком случае, женщина, короткое время бывшая его женой, попросту предположила: «классическая форма» — это, с его стороны, испуганная дань партии и цензуре, традиционно недоверчивым к авангарду. И, вспомнив «Столбцы» (1929), можно допустить, что она не совсем не права, тем более что в зрелости Заболоцкий отредактировал, причесал ранний шедевр, сделав это и вправду напрасно.
       Что такое «Столбцы»? Можно было бы ответить: это мир, полетевший вверх тормашками, с той оговоркой, что, взорвавшись и полетев, он тут же застыл в своем безобразии. Став неподвижным до омерзения: «А мир, зажатый плоскими домами, / стоит, как море, перед нами… Он спит сегодня — грозный мир, / в домах спокойствие и мир…». Как следы катастрофы — разбросанные там и сям строки-осколки Пушкина, Баратынского, Жуковского, Державина, не потерявшие авторских клейм.
       Сказать ли, что, выходит, торжествует поэтическая эклектика? Пожалуй, но это эклектика не подражания, а именно взрыва, когда мина авангардистски подложена под всю предшествующую поэзию.
       И вот сам окружающий мир предстает вызывающе незнакомым: «Прямые лысые мужья / сидят, как выстрел из ружья…» Перековерканным: «А бедный конь руками машет, / то вытянется, как налим, / то снова восемь ног сверкают / в его блестящем животе». Ненавистным: «Ужели там найти мне место, / где ждет меня моя невеста, / где стулья выстроились в ряд, / где горка — словно Арарат…»
       По виду — антимещанский протест, обычный для молодой советской литературы, шокированной НЭПом, рылами новых русских тех лет. По сути же — бунтарский романтизм, словно бы столь неожиданный в Заболоцком, смолоду степенном и важном, а в зрелости, как уверяли его знакомцы, больше похожем на бухгалтера, чем на поэта. Тем не менее не зря друзьями его молодости были Олейников, Хармс, Введенский, рожденные (автохарактеристика Александра Введенского) «под звездой бессмыслицы» или, по крайней мере, едкого перекраивания сущей реальности. Все трое, разумеется, репрессированные, как Заболоцкий, и, в отличие от него, погибшие, навсегда оставшиеся для него органически, кровно родственными: «Спокойно ль вам, товарищи мои? / Легко ли вам? И все ли вы забыли? / Теперь вам братья — корни, муравьи, / Тропинки, вздохи, столбики из пыли. / Теперь вам сестры — цветики гвоздик, / Соски сирени, щепочки, цыплята… / И уж не в силах вспомнить ваш язык / Там наверху оставленного брата. / Ему еще не место в тех краях, / Где вы исчезли, легкие, как тени, / В широких шляпах, длинных пиджаках, /С тетрадями своих стихотворений».
       Интонация — узнаваемо пушкинская. Вообще годы спустя Заболоцкий, философ природы, станет вызывать ассоциации не с Олейниковым и Хармсом, а с Тютчевым, Баратынским, но пусть уже не в качестве разрушителя-взрывника, однако все же не как примерный традиционалист.
       Лишь отчасти и только внешне забавен его запальчивый спор относительно Фета, им решительно отвергаемого, с будущим мемуаристом Николаем Чуковским. Стоило собеседнику привести как пример совершенства строки Фета о бабочке: «Ты прав: одним воздушным очертанием / Я так мила, / Весь бархат мой с его живым миганием — / Лишь два крыла…», как Заболоцкий парировал: «Вы рассматривали когда-нибудь бабочку внимательно, вблизи? Неужели вы не заметили, какая у нее страшная морда и какое отвратительное тело?»
       Принципиально другая оптика — не созерцателя, а естествоиспытателя. Недаром в «Столбцах» находили влияние Вернадского и Циолковского, как, впрочем, и Филонова, Брейгеля, Босха, их взгляда, не синтезирующего, а разлагающего зримый мир.
       Что выбирал молодой Заболоцкий в том же Тютчеве? Не его поиски гармонии, а предсказание катастроф: «Когда пробьет последний час природы, / Состав частей разрушится земных…». Говорят, последняя строчка волновала его в особенности.
       И вот Заболоцкий поздний, как считают иные, гладкий, — а по сравнению со «Столбцами» и впрямь похоже, что так. «Лебедь в зоопарке». «Сквозь летние сумерки парка / По краю искусственных вод/ Красавица, дева, дикарка — / Высокая лебедь плывет. / Плывет белоснежное диво, / Животное, полное грез, / Колебля на лоне залива / Лиловые тени берез»…
       Всего годом раньше «Лебеди», в 1947-м, Заболоцкий выскажется: «Я не ищу гармонии в природе. / Разумной соразмерности начал/ Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе / Я до сих пор, увы, не различал». Тут и «увы» кажется излишним у того, кто, возгласив знаменитое: «…Душа обязана трудиться / И день и ночь, и день и ночь!», объявил, что поэзия — не «Бог в святых мечтах земли» (Жуковский), а потный труд, вечная мука преодоления: «Гони ее от дома к дому, / Тащи с этапа на этап, / По пустырю, по бурелому, / Через сугроб, через ухаб!»
       «Ее» — душу, ту самую, что «в заветной лире». А «с этапа на этап» — быть может, проговорка бывшего лагерника, утратившего осторожность?
       И вот — «Лебедь в зоопарке». Гармония. Идиллия с соответствующей лексикой: «грезы», «лоно». Но ведь и здесь восприятие Заболоцким природы и жизни — трагедийно, трагедийнее, чем в бунтарской молодости. У бунта есть выход — он сам, бунт. Но «животное, полное грез», этот атом поэтики Заболоцкого, которым когда-то был шокирован и возмущен редактор Твардовский (не тем будь помянут), — это воплощение тоски по гармонии, каковая, как ты по ней ни тоскуй, недоступна и невозможна. «Животное» и «грезы» — пик несовместимости. Страдание стало сильней и осознанней оттого, что отлилось в ясную форму.
       Что говорить, из всего этого вовсе не следует, будто Заболоцкий неминуемо был обречен оказаться в рядах репрессированных «врагов», — но кто скажет, что власти изменило ее чутье на тех, кому с ней не по пути?
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera