Сюжеты

ОПЯТЬ О СТАЛИНЕ

Этот материал вышел в № 32 от 08 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

50-летие со дня смерти вождя народов было вполне организованной акцией по его реабилитации. Опять!.. Опять эта тема стала злободневной! Собственно, она никогда и не переставала быть такой: ни после ХХ съезда, ни в перестройку, ни после...


50-летие со дня смерти вождя народов было вполне организованной акцией по его реабилитации.
       

  
       Опять!.. Опять эта тема стала злободневной!
       Собственно, она никогда и не переставала быть такой: ни после ХХ съезда, ни в перестройку, ни после нее. Сталинщина под давлением обстоятельств и разоблачений вынуждена была отступить и рассеяться, но сидела в засаде за каждым углом и ждала своего часа. И иногда совершала вылазки. Последняя, приуроченная к пятидесятилетию со дня смерти Великого Вождя и так напугавшая известного кинорежиссера Алексея Германа и его жену, сценаристку Светлану Кармалиту (их тревожное письмо опубликовано в «Известиях» 12 марта с.г.), была самой крупной и хорошо организованной акцией, откровенно мыслившейся как начало кампании по реабилитации Сталина.
       Нет, я отнюдь не иронизирую над испугом этих двух уважаемых деятелей. Более того, я его полностью разделяю. Укор мой — по отношению ко «многим» — точнее, к целым слоям нашей мыслящей интеллигенции, к атмосфере, которую она создала и в которой жила в начале перестройки.
       Они восприняли перестройку не как появившуюся возможность спасения страны, а как само спасение. Как достигнутый результат, как утвердившееся царство здравого смысла и гуманности, в котором кое-что еще предстоит доделать, но в котором уже и теперь можно расположиться. И расположились. И ориентировались на настроение «людей нашего круга», игнорируя и условия жизни, и представление о жизни окружающих миллионов. Миллионы же эти должны были по определению любить «людей нашего круга» за то, что те демократы. Демократию же эти миллионы должны были любить просто автоматически. Если же эта «автоматика» не срабатывала (допустим, народ в самом разгаре многообещающих реформ возмущался тем, что нищает), то народ этот оказывался недостоин оказанного ему доверия и уважения. Возникает, правда, вопрос: если «демос» таков, то с кем и для кого вы собирались устраивать в России демократию, то есть — как вы можете быть демократами?
       
       Сказанное выше относится к представителям старшего поколения. Но гораздо больше (хотя, казалось бы, куда больше!) это относится к интеллигенции поколений «тусовочных». Те, ободренные «ошибками отцов» и брезгуя «поздним их умом» (и то, и другое в интересах обретения собственной дороги), и вовсе решили, что все сталины — преходящие подробности жизни, интерес к которым только мешает проявлению гениальности (к чему и должен стремиться уважающий себя человек). Вспоминается мне, как в самом начале перестройки на одном из собраний творческой молодежи (оно было зафиксировано иностранным теледокументалистом) один такой мыслитель страстно распинался о том, что хватит все усложнять серьезностью, что поэзия — да и искусство вообще — имеет значение чисто развлекательное и нечего наводить тень на плетень. «Мы хотим жить, а не бороться», — заключил он, словно кому-то хотелось не жить, а бороться. Но здесь не место вступать с ним в спор, уточнять смысл произносимых им слов и понятий и устанавливать их взаимоотношение. Меня их выверты интересуют только потому, что в них проявляется общее представление людей этого слоя об их времени и этой проблеме — все достигнуто, осталось жить и развлекаться. Конечно, развлекаться интеллигентно, то есть изощренно.
       И внедряли они свою тусовочную тонкость в жизнь довольно грубо. Я однажды сам на это напоролся. Две мои статьи о Сталине (опубликованные потом в «Континенте») показали тонкому интеллектуалу, от которого в одной из редакций зависела их публикация. Естественно, они могли ему понравиться или не понравиться — на это имеет право каждый. Уверяю вас, что, как бы я ни отнесся к отказу, я не стал бы жаловаться на это печатно. Но произошло нечто иное. Узнав, о чем статьи, интеллектуал воскликнул:
       — Опять о Сталине? Хватит!.. Надоело!.. Читать не буду.
       Так и отверг, не читая, — из-за исчерпанности темы.
       Этому окрыленному причастием к наиновейшей современности интеллектуалу настолько все насчет Сталина было известно и ясно, что и любопытству не оставалось места. Думаю, однако, главное, что он знал, — это что знать тут нечего. Ну, был тиран, творил тиранство. Все его настолько боялись, что до сих пор успокоиться не могут. А нам это неинтересно. О нем уже все сказано, и хватит — надо теперь жить современностью, сиречь вечностью. Почему-то вечность у таких мыслителей всегда оказывается ниже пояса. Как я слышал, этот отвергший меня интеллектуал (я даже звание ему присвоил — «победитель Сталина») тоже тогда увлекался легализацией доселе попираемой сексуальной проблематики.
       
       Для меня это только иллюстрация того, в какой нирване пребывали многие наши интеллектуалы в момент, когда открылась возможность спасения. Одни стремились развить свой политический успех (которого у них не было и которого они не умели добиваться); другие полагали, что уже всего добились, и, стремясь реализовать свою гениальность, пребывали в тусовочной нирване.
       Не знаю, что этот «победитель Сталина» думает сегодня, но тучи явно сгустились. Пятидесятилетие со дня смерти Сталина было вполне организованной акцией по его реабилитации. Это впечатление сложилось у меня еще до знакомства с упомянутым письмом, я его вынес из российских новостных телепрограмм, воспроизводимых по русскоязычным телеканалам США. Я даже имел возможность вспомнить молодость, слыша угрожающие интонации Геннадия Зюганова, обвинявшего всех, кто не ценит Сталина, в неуважении к народу. Именно с той же интонацией громили в мое время лиц, отнесенных к категории «врагов народа» (к тому времени уже разгромленных и посаженных). Дескать, попробуй только возрази.
       Еще власть не захватили, а уже отрабатывают истерию репрессий. Об этом надо думать, пока еще не совсем поздно.
       
       О том, чем были и какую роль сыграли Сталин и сталинщина в судьбе и истории России (роль эта всемирна, но у нас речь о России), я писал неоднократно. Но поскольку приходится возвращаться к этому опять, я коснусь здесь этого схематически. Сделать это надо, ибо, как показали последние события, в отличие от Ленина «Сталин и теперь живее всех живых», до сих пор не разжал своих рук на горле страны. Думаю, что интеллектуализация проблемы Сталина, попытка рассматривать ее сугубо обобщенно, в отрыве от размышлений о нем, от конкретных исторических обстоятельств, — неуместна. А в наличии таких попыток я убедился, когда 10 марта ньюйоркская станция RTN транслировала запись московской передачи Владимира Познера «Времена», вероятно, показанной в Москве несколько раньше. Участвовали в ней четыре интеллектуала — двое мужчин и две дамы, люди явно не нацистского типа. Предмета спора — уместен ли в России авторитарный строй — я коснусь только слегка. Сам этот термин — авторитаризм — вообще не внушает мне ужаса 1. А в начале перестройки я считал, что переход от тоталитаризма к демократии, а главное — от командной экономики к рыночной — лучше осуществлять под эгидой авторитарной власти. Я и теперь думаю, что так было бы лучше. Но это другая тема.
       Коснулся же здесь ее я только потому, что в связи с ней, естественно, возникла тема Сталина. Но в чрезвычайно обобщенном виде. В устах некоторых участников дискуссии все происходившее в России с начала революции было противостоянием славянофильской и прозападнической тенденций. И Сталин — при всех своих преступлениях — ознаменовал собой долгожданную победу тенденции славянофильской.
       
       Я утверждаю, что сталинщина никакого отношения ни к западничеству, ни к славянофильству не имеет. Имеет она некоторое отношение только к большевизму, поскольку из него вышла и его съела. Я уже сорок шесть лет (с 1957 года) отношусь к большевизму как к великому несчастью, постигшему страну, но приветствовать это «съедение» как возвращение русской истории в естественное русло, по-моему, не только нелепо, но и кощунственно. Просто потому, что Сталин убил страну. Тогда и — пардон — в 1937 году.
       Прежде всего во время коллективизации. Я имею в виду даже не процент истребленного по его инициативе и вине населения (мышление его поклонников, привыкшее к логике людоедства, все равно отнесет их к простительным жертвам), а разрушение организма страны. Ибо коллективизация разрушала страну на молекулярном уровне. Возьмем элементарную сцену раскулачивания. Присмотримся к действующим лицам. Кто это? Прежде всего хозяин дома и его семья. Люди уважаемые, работящие, знающие себе цену и не сомневающиеся в законности и естественности достигнутого ими положения и относительного достатка. В их дом приходят непрошеные гости. Вглядимся и в них. Кто это? Милиционер, человек тоже здешний или из похожей деревни; некий бедняк-активист (или двое), из тех, кто — то ли по пьяни, то ли по бездарности — и не собирался выбиться в хозяева, а теперь облеченный властью над теми, кто выбился; два комсомольца — то ли распропагандированных, то ли просто соблазненных властью — и, может быть, еще присланный из города романтик с выпученными глазами (он признавал жестокость классовой борьбы, но не знал, что она так подло выглядит). В этой сцене участвуют еще соседи, которые с нетерпением ждут, когда раскулачиваемых наконец увезут — вместе с незначительным скарбом, который разрешено было захватить с собой, — чтобы приступить к разделу оставшегося после них добра. Это не самоуправство, это предписано свыше. Великий славянофил предложил (и предложение было принято) — «для стимулирования классовой борьбы в деревне» (так и написано в его «Вопросах ленинизма») часть имущества раскулачиваемых раздавать раскулачивающим. Другими словами, предложил тотальное развращение народа для решения очередной поставленной задачи.
       Но вернемся к нашей «сцене». Все ее участники (кроме, может быть, «романтика») прекрасно знают этих людей и природу их достатка. И вот человека, пользовавшегося всеобщим уважением, бывшего естественным «маяком» в округе 2 («Гляди, сынок, Иван Петрович пахать поехал. Запрягай быстрей!»), — сейчас их ограбят и погонят, как скот, неизвестно куда. Именем государства, то есть — в глазах нормального, особенно простого человека — сакрализованной власти, смысла, порядка, закона. И в то же время все это расходилось с естественным представлением о жизни, здравом смысле, справедливости. Участники этой сцены воспринимали ее по-разному — одни получали от нее удовольствие, другие уговаривали себя, что так надо; третьи — пострадавшие — страдали от бессильной ярости и обиды, но у всех у них было общее: все они усвоили, даже не сознавая того, что все, что до сих пор они сами, их родители, все окружающие считали здравым смыслом, законностью, порядком, все, в чем были воспитаны, сегодня уже не столь незыблемо; что надежность и солидность — в чем-то другом, что следует угадывать.
       
       
       1 Авторитарный строй у нас часто смешивают с тоталитарным. Ни Пиночет, ни даже Франко не были тоталитарными вождями. Тоталитаризм узурпирует (а часто и подменяет) все стороны жизни общества, в то время как авторитаризм только одну — политическую, оставляя в покое частную собственность, профсоюзы, университеты. Прессу он тоже ограничивает, но не подменяет.
       
       2 Потом таких пытались воссоздать средствами пропаганды, но безуспешно.
       

       (Окончание следует)

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera