Сюжеты

ВСЕ ЕЩЕ НЕ ЗАБЫТ НЕИЗВЕСТНЫЙ СОЛДАТ РЯДОВОЙ БОГДАНОВ

Этот материал вышел в № 32 от 08 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов — рядовой...


       
       Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов — рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком: в сапогах — тридцать девятый, в гимнастерке — сорок шесть.
       Эх, взять бы ему в школе карту Европы, посмотреть ее хорошенько, заучить бы для журналистов и школьников (они любят, чтоб бойко) географию фронтовых дорог и рассказывать потом о своем геройстве с названиями. Но... То пойдет он на болото на зиму собрать клюкву, то старуха пошлет грибов наломать или за морошкой, то снег от окон надо отгрести, да и в баню на берегу Онеги (парилка хорошая) тоже не грех сбегать. Вот и выходит, что недосуг. А хоть бы и досуг: вы видели шрифт на картах? Разве ухватить его глазом из 74-го года? А хоть бы и ухватить: разве поймешь, что там в зеленых и коричневых ее разводах, когда географию эту самую представлял Алексей Богданов лишь на расстоянии винтовочного выстрела.
       И, если честно, журналисты и пионеры бывали у него нечасто, потому что не видели особого геройства в том, что, уйдя в возрасте сорока одного года в июле сорок первого на войну, воевал, как от него требовалось, до самого ее последнего дня неизвестный солдат. Только живой.
       Но вины Богданова нет в том, что смерть его миновала.
       Воевал он исправно. Когда надо было стрелять — стрелял, когда ползти на проволоку — полз, когда брести по грудь в ледяной воде — брел, и под снегом лежал, и гранаты бросал, и из окружения выходил, и из лазарета в бой шел, а когда выдавали сто граммов — пил. Он уцелел, и теперь мы, отодвинутые от войны и воспитанные на выдающихся ее примерах, воспринимаем рядового Алексея Богданова историческим фоном для событий более значительных, чем пехотная атака в безымянном поле, и подвигов более ярких, чем захват вражеских окопов, залитых водой.
       А кто знает, может, погибни Богданов в неравном бою с фашистами и найди мы через годы его документы в мать сырой земле — фронтовой путь рядового показался бы нам теперь из ряда вон выходящим и мы искренне наградили бы его нашим вниманием. Посмертно. Потому что оборвавшуюся жизнь легче заметить, чем жизнь продолжающуюся.
       Но, слава богу, Богданова смерть миновала.
       Я познакомился с ним случайно. Чистым маем в Севастополе, на 30-летии освобождения города. Махонький, в плюшевой кепке, в кителе с чужого плеча и с четырьмя солдатскими медалями на груди, стоял он на залитой солнцем улице города, который он освобождал в сорок четвертом, но впервые увидел сегодня. А рядом с ним стояли люди, как в латы закованные в ордена, старше его по воинским званиям и послевоенным должностям, но объединенные с ним единственной наградой, которую они все заслужили сообща майским днем в сорок пятом.
       Война со всеми ее ужасами и подвигами жила в них рваными обрывками фраз о мелочах и фактах, которые нам кажутся вовсе уж незначительными, хотя эти мелочи и были их жизнью, от которой зависела наша.
       А потом, осенью, я поехал в Каргополь, маленький тихий городок на Онеге, в гости к Алексею Васильевичу Богданову. Мы рассматривали фотографии его, его детей и групповые, когда после войны он впервые поехал в санаторий в Прибалтике, куда «до революции, случалось, брал путевку и ездил отдыхать царь». И вспоминал он, что помнил о войне.
       Первого июля сорок первого года было Богданову сорок один год, и он косил траву, хоть и был лесорубом. Сенокос есть сенокос. Повестку принесли на луг, и на следующий день он отбыл в Архангельск, где записали его в полк, который скоро погрузили на пароход и повезли по Баренцеву морю. Там, в Баренцевом море, охранял Богданов от врага один остров. А потом опять погрузили на пароход, правда, другой, и снова морем повезли. «Глядим, пристань, город Кемь».
       Вагоны подали, валенки выдали вместо обмоток, и на 28-м километре (28-й — это он помнит, а как дорогу зовут — забыл) принял первый бой. Потом воевал он против белофинна: его окружали — а он выходил, его убивали — ан только ранить получалось. И снова в бой. И снова. А морозы были лютые, и по морозу воевал он в первый раз.
       Что помнит Богданов про первую зиму войны? Что баню обещали топить, да не вытопили, а с передовой не уйти («некому менять нас»), что замерзали затворы из тепла вынесенных винтовок («ну, так мы оправлялись на затворы и стреляли по врагу»), что ранило его, и в другой раз ранило, и снова он вернулся на передовую («не улежишь-то»), и что воевал он на севере эту зиму и еще одну.
       Ну а между этими событиями помнит Богданов, что были бои. Ночью, днем, в дождь и в сушь, и в обед, и в ужин.
       А потом уже что? Не засиживаться ведь на севере! И пошел рядовой воевать на юг. Путь его пролег рядом с Москвой. Но Москвы он не видел, потому что, хоть и остановились в маленьком городишке неподалеку, разве время для экскурсий — война? Надел солдат чистую гимнастерку — и снова на фронт.
       Не знал он, что рядом, под другим городишком у Москвы, уже год лежит в земле сын его Коля, оборонявший столицу. А хоть и знал бы, все равно могилы не увидел: где найдешь? Да и надо идти за Харьков драться.
       Но Харькова не увидел рядовой.
       Река Донец еще стояла. По льду ее перешли и заняли позицию под городом. За спиной река, на горе фашист. А тут весна. Донец разлился: ни края, ни берега. Враг и нажал... Ну ничего. И выжил, и из боя с честью вышел. Правда, под Изюмом контузило его, но к моменту, когда полк маршем выступил в Крым, Богданов был в строю.
       Шли — не гуляли. «С Сивашов ветер, всем вода по пояс, мне по грудь, от нас ветер — хорошо: по колено». Позицию заняли километрах в тридцати от Севастополя. Окопались. Лежал Богданов, часто в сторону города смотрел, но какой он, не представлял и не знал, что там уже год лежит в земле другой сын его — Миша, оборонявший Севастополь.
       Май наступил, и поднялся в атаку рядовой стрелок Алексей Богданов освобождать славный город. И освободил-таки.
       Но не увидел Севастополя Богданов. Потому что салют на Графской пристани устроили девятого, а ранен он был седьмого мая.
       Отлежался солдат и прибыл в город Херсон, месторасположенный на реке Днепр. Это был первый после Архангельска город за три года его войны. И запомнил он в этом городе строй, и себя в конце, и «покупателей» из других частей, которые набирали из бывших раненых себе пополнение: танкисты — к танкистам, артиллеристы — к артиллеристам, а он, понятно, в пехоту. Ведет его старшина из 82-й гвардейской, и вдруг слышит он: «Богданов, да мы тебя живым не считали» — и снова оказался он в своем 993-м полку, в котором воевал всю войну...
       И вместе с этим полком пошел рядовой Богданов освобождать Польшу, Прибалтику и Восточную Пруссию. И, как вы знаете, освободил.
       День Победы праздновал в Кенигсберге – том, что у Балтийского моря. «Водкой угощали и закуской».
       12 мая повезли в тыл. 18 мая сдали оружие. А в августе, как кончилась мировая война, поехал рядовой солдат Алексей Васильевич Богданов домой, в Каргополь. Да не знал он, что тот дом за войну остался без детей. Только жена Ульяна дождалась его с фронта. Одна. Было ему в сорок пятом сорок пять, и детей они уже не нажили. Самое главное в жизни прошло. От войны осталось у него впечатление, что воевал он исправно, как поле пахал, и что наград сколь надо — четыре медали. Медали эти он надевал редко, потому что считал: теперь их у многих довольно и уж не разберешь, верит тебе население, что ты их под пулями заслужил, или считает — за выслугу годов. И еще не надевал он медали, потому что думал: ушло военное время и надобности напоминать о нем нет. Хотя, конечно, в праздник бывал при параде и, сидя вдвоем с Ульяной за столом, пил красное вино, которое любил.
       Ну вот, теперь остается рассказать, как делалась эта фотография. В парадном пиджаке со всеми четырьмя медалями и в плюшевой кепке, галифе и сапогах шел он, отвечая на вопросы и приветствия, по деревянным тротуарам Каргополя рядом со мной и гордился. А гордиться в этой ситуации надо бы только мне да жителям города, которые, впрочем, отнеслись к нашим съемкам с симпатией и одобрением. Один юный парнишка смотался куда-то на велосипеде и привез букет осенних цветов, с которыми посоветовал мне сфотографировать рядового Богданова, чтоб на карточке получилось хорошо.
       А потом мы, перед тем как распрощаться, сидели с Алексеем Васильевичем в маленькой комнате на Октябрьском проспекте в городе Каргополе и загибали пальцы, считая бывших у него детей.
       — Николай — первый. Тот сразу. Другой Николай. Миша. Маша. Валя. Рая. Эти в войну. Потом Клава, Вася, Алеша, Александр... Сколь записал? Девять?
       — Десять.
       — Еще одного потеряли...
       — Хватит, хватит, — тихо говорит баба Ульяна, глядя в окно, где куда-то идут чьи-то ноги. — Правда... Зоя была еще у меня...
       — Что-то девок много... Она и сама забыла все. А вам-то чего помнить? Все быльем поросло...
       — Хватит, хватит...
       

       
 
ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ
       
       Алексей Богданов не имел концепции существования. Он жил, потому что Бог даровал ему жизнь, и другого смысла своего пребывания на земле не искал. Кажется, он был прав. Важнее всего ему казалось продление отведенного срока в детях.
       Воевать он не хотел и не умел. Он умел трудиться и кормить детей своим трудом. Война заставила его заниматься не своим делом. Думал, ненадолго. Он рассчитывал встретить на войне сыновей, хотя и сомневался, что уцелеют все пятеро, однако шестерых дочерей, если выживет, предполагал увидеть по возвращении. Но ошибся и здесь.
       Получилось, что Родина приняла в жертву от рядового Богданова и его жены весь его род. Однако, не желая оставаться неблагодарной перед собственным защитником, она наградила его четырьмя медалями. По счету Родины выходило, что квиты.
       Он надел тот же наряд, в котором я его встретил в Севастополе на праздновании тридцатилетия освобождения, в котором он принимал посильное военное участие. Плюшевая кепка, сапоги, галифе и морской китель с чужого плеча, украшенный всеми его наградами.
       Взрослые горожане, многие из которых были совершенно трезвые, почтительно здоровались и интересовались, неужто государство потратило такую прорву денег на билеты и командировку московскому корреспонденту только для того, чтобы описать и сфотографировать такого обыденного старика? Дети носились вокруг нас по мосткам с любознательным дружелюбием и заглядывали внутрь фотоаппарата через объектив.
       Богданов застывал перед камерой, словно проглотил пол-аршина, и никакому художественному замыслу не поддавался.
       Эта фотография и проиллюстрировала очерк. Потом ее печатали и без текста.
       Вернувшись к дому, мы вынесли стул и посадили на него Ульяну. Сам дядя Леша стал рядом, положил руку на ее плечо и замер.
       — Отдайте цветы бабушке, — попросил я, но он словно не слышал. Не хотелось Богданову расставаться с первым в его жизни знаком признательности.
       Потом мы пили чай и говорили. Выходило, что жить можно, только подвал сырой и мучает ревматизм.
       — Мы напечатаем материал, — пообещал я, — и к нему приложим просьбу от редакции, чтобы вам дали сухую комнату. А предисполкома улучшит жилье. Я уверен. Родина в долгу перед вами.
       — Хорошо бы.
       Очерк вышел в «Комсомолке» десятимиллионным тиражом. Письмо каргопольскому начальству на бланке и с печатью органа ЦК ушло на следующий день после публикации. Константин Симонов поздравил главного редактора с успехом: это был чуть ли не первый газетный очерк о рядовом пахаре войны…
       Скоро пришло письмо от Богданова. Он благодарил за слова и фотографию, рассказывал, что, встречая его на улице, некоторые соседи снимают шапки, что живет он по-прежнему в своем мокром подвале на Октябрьской улице, но город оказал ему большое уважение: после статьи и письма на площади у горисполкома его в торжественной обстановке приняли в почетные пионеры.
       Родина отдала свой долг рядовому войны.
       Богданову, Иванову, Петрову, Сидорову…
       

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera