Сюжеты

Наум КОРЖАВИН. ОПЯТЬ О СТАЛИНЕ

Этот материал вышел в № 33 от 12 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ОПЯТЬ О СТАЛИНЕ Такой урок преподали всему крестьянству. А поскольку оно тогда составляло подавляющую часть населения страны — то всему народу. И еще — то, что осталось от тех времен в моей душе с шести-семилетнего возраста, когда, с одной...


ОПЯТЬ О СТАЛИНЕ
       

    
       Такой урок преподали всему крестьянству. А поскольку оно тогда составляло подавляющую часть населения страны — то всему народу. И еще — то, что осталось от тех времен в моей душе с шести-семилетнего возраста, когда, с одной стороны, читал в пионерских газетах и журналах бравурные очерки об интересной жизни сельских пионеров, участвующих в тамошней классовой борьбе, а с другой — видел умиравших от голода и моливших о хлебе крестьян, валявшихся на киевских тротуарах. От тех бравурных времен и осталось в душе многих представление, что могут быть категории людей, которых не жалко, и что надо всеми способами стараться в такую категорию не попадать.
       Разгром «мелкой буржуазии» в городе был столь же бессовестен, работал так же на разложение, но только не столь абсолютен и жесток — компактной крестьянской массы Сталин, естественно, боялся больше.
       Из этих лет народ вышел далеко не таким, как в них вошел.
       Иногда делаются попытки выгородить Сталина. Попытки, надо сказать, примитивные и даже неблаговидные. Дескать, бедный Сталин не пользовался тогда всей полнотой власти, и, пользуясь этим, все это устроили Каганович и возглавлявший тогда «Колхозцентр» некий Эпштейн. Больше всего меня умиляет в этой связи Эпштейн, о котором больше ничего, во всяком случае, мне (а я такими вещами всегда интересовался), кроме его тогдашней должности, не известно. С «мощью» которого не мог справиться Сталин (скорее всего, и назначивший его на эту должность). А то, что Каганович всегда был только расторопным «шестеркой» при Сталине, факт общеизвестный. Других Сталин вокруг себя и не терпел (только иногда — вынужденно и временно, например маршала Жукова).
       Но здесь я не борюсь с антисемитизмом и уж точно не выгораживаю Кагановича, а тем более неведомого мне Эпштейна. Я даже согласен на миг забыть то, что я об этом знаю, и допустить, что Сталин тогда был «шестеркой» у Кагановича, а не наоборот. Но почему же, и будучи всевластен, он не дал ход назад после войны, когда все этого ждали и все бы ему простили? Мог он отменить это и потом, во времена «дела врачей», свалив «по былинам того времени» всю вину на того же Кагановича, — однако не сделал. Дорожил достижением.
       
       Но если с тем, что я говорю о разгроме деревни, сегодня согласятся почти все, то в акциях «тридцать седьмого» многие склонны теперь усматривать и нечто положительное. Причины такой аберрации понятны. Преступления пострадавшей тогда «старой гвардии», когда это открылось, оказались не менее впечатляющими, чем сталинские, и выяснилось, что именно она столкнула Россию в пропасть. Могу к этому добавить, что и за воцарение Сталина несет ответственность тоже она.
       Я уже достаточно писал о преступлениях этой «гвардии» и сейчас возвращаться к этой теме не буду. Остается еще напомнить, что видным членом этой «гвардии» и активным участником этого «сталкивания» был сам Сталин. Я просто хочу сказать, что той пропастью, куда «старая гвардия» столкнула Россию, как раз и была сталинщина. После того, что здесь говорилось о «великом переломе», доказывать, что это была именно пропасть, вроде не надо. Хочу подчеркнуть особо, что победа Сталина над Бухариным и Троцким во внутрипартийной борьбе двадцатых годов (хоть это и впрямь было победой в «борьбе нечестивых») была для России наиболее страшным ее исходом.
       Предпочтительной, как мне представляется, была бы победа линии Бухарина — в этом случае «скатывание» из утопии в реальное — «буржуазное» русло произошло бы наиболее безболезненно. Но даже победа Троцкого, чреватая многими сложностями, не была бы столь страшна, как победа Сталина. И вот почему. Троцкий следовал бы той жесткой программе, которую объявлял и которая безусловно бы вызвала массовое сопротивление. Тут было два исхода. Первый, менее тяжелый: наткнувшись на сопротивление, он бы отступил (на это он тоже был способен — программу, сходную с НЭПом, он выдвинул в 1920 году), или бы — что гораздо страшней — стал проводить ее железной рукой, вызвал бы взрыв и потерпел крушение. Но во всех трех случаях система погибла бы, а Россия уцелела. Победа Сталина спасла систему, но погубила страну.
       
       Многих в Сталине радует его отказ от стремления к мировой революции — кстати, прямо нигде не сформулированный, ею просто явочным порядком перестали клясться на каждом шагу. Но и это сбавление тона не было благом. Большевизм был подчинением всей жизни и сил страны служению внеположной по отношению к ее судьбе идее, а идеей этой было скорейшее наступление мировой революции. Ради этого и был установлен режим чрезвычайной власти, другого оправдания ему, другой его легализации даже в собственных глазах у этого режима не было. Только эта. И хоть большевизм без мировой революции — бессмыслица, но по форме режим оставался идеократией. Поэтому людей теперь стали заставлять поклоняться бессмыслице. Последствия этого для народного сознания разрушительны — это уже было навязыванием не ошибки, а умственной болезни.
       Я вовсе не потеплел ни к этой идее, ни к идеократии вообще, и ни от чего, что сказано о «старой гвардии» выше, не отказываюсь. И если бы эту идеократию-партократию смела реставрация или интервенция, я не стал бы оплакивать ее судьбу. Но Сталин вовсе не был тайным Колчаком, Деникиным или Милюковым. Идеократия, власть, подчиняющая жизнь внеположной идее, оставалась нетронутой, а сама идея была отодвинута в сторону. Это было поклонением пустоте. Обязательность такого поклонения пустоте и закрепил окончательно «тридцать седьмой год», то есть закрепил возведенную в ранг установленного порядка чистую дьявольщину, внедрявшуюся в жизнь с конца двадцатых — начала тридцатых годов. Так что было это не выходом из пропасти, как теперь, к сожалению, думают некоторые, а дальнейшим и стремительным погружением в нее. Из того, что «старая гвардия» и сталинщина равно преступны, многим начинает казаться, что эти явления тождественны. Это — заблуждение.
       Многие идут дальше. И, как уже отмечалось, сталинская вакханалия иногда предстает перед нами как освобождение России от чуждой ей власти интернационального коммунизма (а кому он не чужд?).
       Кстати, среди думающих так многие под этим коммунизмом «прозревают» просто власть евреев. Что ж, среди тех, кого репрессировали, евреев — как представителей «старой гвардии» и просто партийцев, так и беспартийных — было немало. Но ведь и среди тех, кто «репрессировал», их тоже вполне хватало. Да и антисемитизм в эти годы преследовался еще так же жестко, как в двадцатые, — и начать антиеврейскую акцию в этой обстановке было бы немыслимо. Допущен и спущен с цепи антисемитизм был только после войны. А тогда за это под сурдинку, как «за подрыв дружбы народов СССР», еще можно было и в лагерь попасть — в те же «враги народа», что и «интернационалисты». Так что акция эта не была ни еврейской, ни антиеврейской — вообще не имела национальной окраски (хотя получить срок за «буржуазный национализм» тоже тогда было легко).
       
       То, о чем мы в связи с вакханалией говорили до сих пор, можно еще, хоть и с большой степенью приблизительности, отнести к политике. Это было сведение уголовными методами счетов с политическими конкурентами и оппонентами — в своем большинстве и тогда предполагаемыми. Но в число жертв этой расправы — чем дальше, тем в большем количестве, а потом и сплошняком — попадали его сторонники, «верные сталинцы». Политически и идеологически это было бессмыслицей — это были люди, готовые следовать за Сталиным — сиречь за тем, что объявлялось «генеральной линией», — куда и в чем угодно. Не помогло. Они поняли, кем был «великий вождь», раньше, а у Сталина была потребность эту память убить. И все они оказались («чистосердечно признались» под пытками) троцкистами, шпионами, вредителями и т.п.
       Но такими же оказались и тьмы вообще ни к чему не причастных людей, ни в какие партийные игры вообще никогда не игравших. Для того чтобы представить, чем это было, достаточно ознакомиться с приказом Ежова № 0044 от 30 июля 1937 года «Об операции по репрепрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов» 1 . Приказ этот был исполнением принятого незадолго до этого постановления ЦК ВКП(б) — то есть того же Сталина. Начать эту операцию местным НКВД согласно приказу надлежало уже через шесть дней, пятого августа. При этом каждой области были спущены разнарядки — сколько людей им за это время предстоит изыскать и арестовать. И дальше — скольких из этих арестованных отправить в лагеря, а скольких расстрелять. Между тем реально понять, что означают вынесенные в заглавие категории «преступников», невозможно — под любую (особенно под «др. антисоветские элементы») можно подвести кого угодно. Тем более что речь идет не об отдании под суд, а о внесудебных «репрессиях» — приговор-то уже вынесен. При этом иезуитски была проявлена забота о законности — строго предписывалось этих спущенных (взятых с потолка — Н.К.) цифр ни в коем случае самовольно не превышать. Самовольно. Но если местные условия потребуют увеличения этих «квот», начальники областных управлений НКВД получали право обращаться лично к наркому с просьбой эти «квоты» увеличить.
       Представить себе, чтобы какой-нибудь начальник НКВД или секретарь обкома в обстановке, когда все газеты, все радиорупоры и все ораторы на всех собраниях орут о недостатке бдительности и о засилии врагов, подлежащих разоблачению, что все мы обязаны быть бдительными, чтоб не оказаться их пособниками, позволил себе не обратиться в Москву с такой «слезницей», не обнаружить больше врагов, чем указано, человеку, помнящему эту ситуацию, невозможно 2 . Тем более начальник этот прекрасно понимал, что в соседних областях таких дополнительных врагов обязательно обнаружат. Ведь все перепуганы, всем ничего не понятно, все мысленно слышат ехидный окрик: «Так что, у всех борьба, враги, а у тебя тишь да гладь? Покрываешь, значит? А ну, подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» — и голова с плеч. Да тут хоть кого угодно ввергнешь в ад, чтоб самому уцелеть! А он ведь все еще надеется уцелеть. Но не уцелеет — свидетели тов. Сталину не нужны.
       Как же тут не заполнить разнарядку — тут любую тетю Глашу за троцкизм упечешь — пусть она кричит во все горло, что к этому трактору — глаза б его не видели! — и близко не подходила. Тут ведь государственное соображение: разнарядка. Что ни говори, школа воспитания кадров. Не этих, так тех, кем он их заменит. Кто с самого начала «понимает», что любой абсурд может оказаться «правильным».
       
       Видно, это и было целью этих мероприятий — даже не терроризация возможных противников и оппонентов, а наведение иррационального ужаса на всех без исключения, создание атмосферы, в которой каждый, не подвергшийся бессмысленным разоблачениям и репрессиям, мог ощущать себя счастливым. И ведь ощущали.
       Именно тогда были воспитаны те, кто легко мог человека, убежавшего из плена, отправить в лагерь — в лучшем случае для проверки. И это ведь не исключения, это — исполнение приказа, быт, усвоение больной логики. Это — воспитание народа.
       Преодолеть это воспитание трудно. Но если его не преодолеть, выжить невозможно. И те, кто этому преодолению противостоит, заслужит дурную память потомков, их горечь и проклятие. Если, конечно, не прервется «связь времен».
     
       Наум КОРЖАВИН
       
       1 Впервые опубликован в приложении к книге Евгении Альбац «КГБ — мина замедленного действия», М. 1992. Приказ № 0044 фигурирует в отказе Верховного суда на просьбу падчерицы Н. И. Ежова о его реабилитации.
       
       2 В публикации приведены и образцы таких «слезниц» с утвердительными резолюциями Сталина: «Я за» — это по поводу анонимных для него жертв.
       
      
       Современная Россия – Россия послесталинская. Ударение на вторую часть прилагательного. Сталин оторвал слова от смысла. Ограбление называл ростом благосостояния, террор – торжеством демократии. Но у нас и после смерти Сталина «дурно пахнут мертвые слова». Война в Афганистане – ограниченный контингент советских войск. Война в Чечне – установление конституционного порядка. Сталин кровь сделал банальностью. Не той банальностью, на которой держится жизнь. Той, что — антижизнь. А все, что пишет Наум Коржавин, – это в защиту жизни от антижизни. Эпоха Сталина закончится только тогда, когда мы от культа личности перейдем к культу личностей. К культу человеков. Просто людей. А не отдельного от людей правителя. Когда научимся соединять слова со смыслом. И отдавать себе ясный отчет в своих мыслях и в своей сущности. Тогда никто, никакой Сталин не сделает «бывшее небывшим». Не будет убивать людей и память. И не отменит реальную историю.

     

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera