Сюжеты

ТЕНЬ ПОБЕДЫ

Этот материал вышел в № 33 от 12 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Она была живописцем, но в памяти страны осталась автором плаката «Не болтай!» Нину Ватолину мне показали на вернисаже семьи Цигалей. Она уже почти никуда не ходила, тем более на выставки, где мир, который она видела когда-то и умела...


Она была живописцем, но в памяти страны осталась автором плаката «Не болтай!»
       

    
       Нину Ватолину мне показали на вернисаже семьи Цигалей. Она уже почти никуда не ходила, тем более на выставки, где мир, который она видела когда-то и умела описать в бесконечном многообразии деталей и оттенков, был скрыт от нее густым туманом. Только к самым близким. «Знаешь, кто это? – показали на седую черноглазую даму рядом с Мирелью Шагинян. – Плакат «Не болтай!» помнишь? Вот».
       Что «вот»? Эта аристократка — автор знаменитого манифеста шпиономании: подозрительной тетки в красной косынке, с пальцем, прижатым к губам?! Да, Нина Ватолина, живописец школы Грабаря, насытившая Подмосковье и Крым виноградным светом французских пленэров, который ворвался в окна московских мастерских в дикое, странное, гибельное время начала тридцатых… Ватолина, отдавшая лучшие годы политическому плакату и оставшаяся в памяти страны автором прокламации «Не болтай!» — добычи соцарта и постмодернизма…
       Мы познакомились, когда ей было 87 — такие годы уже не скрывают. Но есть женщины, которых ни в каком возрасте нельзя назвать старухами. Красавица. Черный лак глаз пробивается из-под налета почти полной слепоты. Кровь прабабки — имеретинской княжны — била в ней, как язык в бронзовом колоколе: звонко, горячо, рождая долгий вибрирующий звук…
       Я все не писала, откладывала. Боялась: как писать о ней, которая сама написала о своей жизни две книги изумительно живописной яркости, неотразимого лирического темперамента? А спустя месяца два спросила у знакомых: как там Нина Николавна? Да ты что? — сказали мне. Умерла Нина Николавна.
       Ее жизнь похожа на роман, полный солнца, цвета, бликов, любви. Но и утрат, смертей, тупиков, кромешного страха. Роман раздвоенной жизни советского художника, всю жизнь выбиравшего между долгом и страстью. Но так и не сумевшего отказаться ни от чего. Поэтому свой долг она исполняла со страстью, а страсть держала в узде...
       
       Спасаясь от голода революции, они с мамой и братом сначала куда-то все ехали, нищие, грязные, больные. На юг, на юг… А на юге был Краснодар, где среди магнолий, в здании бывшего Института благородных девиц, располагалось артиллерийское училище. Там Николай Ватолин, командир артиллерийского дивизиона, преподавал бойцам артиллерию и химию. Красивая мама играла на пианино. Было много цветов, пышный хлеб, чистые скатерти, книги и брат Витальчик, единственный рыжий из всей цыганистой семьи, который учил читать и пугал страшными историями.
       Бушевали тиф и малярия. Но страшны были не они, а туберкулез, который стерег всех дядьев и теток, но обрушился на Витальчика. Брат, с которым не разлучалась ни на минуту, умер от туберкулезного менингита. Еще долго после этого маленькая Нина искала его и надеялась найти.
       После смерти сына Ватолины переехали в Москву. Здесь дивизионом голоштанных бойцов командовала семилетняя Нинка «Буденный»: в красном платьице с деревянной саблей неслась впереди своей дворовой армии, и удивлялась, и плакала, зачем не родилась мальчиком!
       Потом стало ясно, зачем, — когда сикилявка с разбитыми коленками и деревянной саблей вдруг обнаружила себя порослью от грузинской княжны, прабабки Ирины. Когда изменился мир и в нем, как давеча малярия, за каждым кустом подстерегала любовь. «Обыкновенный стакан на голубой скатерти — становится интересным, дымчато-изумрудным. Маленький скомканный платочек с лиловой каймой похож на нежный цветок… Туча за окном — край то осветится тусклым желтым светом, то потонет в сером тумане… Ползет лохматым боком вперед, растянувшись во все окно, а впереди летит белое легкое облачко… И что-то ширится в душе, то ли дрожь, то ли звон…»
       Радостный, энергичный, созидательный, цветущий мир новой, советской Москвы — не спи, вставай, кудрявая, весенние звонки трамваев, запах скипидара и красок с их упоительными именами: неаполитанская желтая, берлинская лазурь, сиена жженая, кадмий, охра, стронций, индиго! Мальчик, пытавшийся убить сначала себя, потом ее — так любил…
       И еще два года небывалого подъема и святой веры — в Бога, в революцию, в себя, в нескончаемое счастье семьи и страны. Дома говорили обо всем, и очень откровенно. Отец любил рассказать острый анекдот, но всегда взбешенным приезжал от дедушки — упрямого старорежимного чиновника и дворянина, не забывавшего о своем дворянстве. «Полное непонимание революции!» — кричал папа, разругавшись всякий раз со своим отцом вдрызг. Все были захвачены громадьем большевистских планов. А потом папа согрешил, и мама не простила его, и он уехал жить в Вологду. Но они не расстались. Мама ездила туда, и к этой странной, непрочной жизни Нина тоже привыкла. Ей было 15, и 16 лет, был художественный техникум, были свои заоблачные планы, и была такая любовь, какую под силу описать только Бунину…
       Кут был старого рода Селивановых, не верил в Бога, учил ее жизни, и оба, как дети, таились друг от друга. Во вторую зиму их любви в дом Селивановых пришла беда — редким тогда еще ночным звонком и черными кожанками. Веселого и легкомысленного дядю Володю, отца Кута, забрали. А потом и Кут уехал к матери в Рязань, прочитав на прощание Нине из Гете по-немецки: «Дитя, пленился я твоею красотой»… Через три года в Рязани его расстреляли.
       
       Эти три года прошли для Нины в угаре сумасшедших, истерических поступков. То ли кровь княжны заговорила в полный голос, то ли просто почва ушла из-под ног… Ну, во-первых, вышла замуж. Коля Денисов, сын знаменитого политического карикатуриста и плакатиста Дени, был моложе Нины, а ей не исполнилось и двадцати. Брак был студенческий и поначалу забавный, со множеством друзей в коммуналке на Басманной, в огромной прекрасной комнате с итальянскими окнами — мама оставила ей, уехав к отцу в Вологду. Много работали, пили-гуляли, в семье мужа не приняты, да не очень-то и хотелось. Маэстро был тяжелым алкоголиком, с женой разведен, хотя жили в одной квартире, с какими-то бедными родственниками…
       Однажды в художественном техникуме, где оба учились, на общем собрании выступил плюгавый из райкома и заявил, что художники стране сейчас не нужны, а нужны хромограверы, полиграфические рабочие. «Будете, товарищи, на благо революции печатать репродукции. Кто уйдет из техникума, будет исключен из комсомола и получит волчий билет без права поступления в вуз в течение трех лет». В общем волнении Нина вскочила и прокричала роскошную речь о предназначении художника, которое никто не смеет у них отбирать! Гром аплодисментов, звонок — собрание закрыто. Контрреволюционерку вызвали «наверх», и «этот паршивец, змея райкомовская» с порога: кто родители? где живешь?
       Выгоняли ночью, в излюбленный страной час страха. Ушли целой командой, в том числе «козырный» студент — Коля Денисов. Нина разорвала свой комсомольский билет и бросила в сугроб. А потом в горкоме услышала страшное слово «групповщина». Шел 34-й год, убили Кирова. В общем, можно было свободно сушить сухари.
       Но — пронесло! «Посидевши часок на бульваре, я поехала сразу к папе с мамой в Вологду. В эти дни я поняла все».
       Верный Коля был рядом. Вместе решили поступать в Московский Художественный институт, созданный Грабарем. Брали по конкурсу. Оба понимали, что у Коли шансов нет. И гордая Нина, «Буденный», с малолетства в играх с мальчишками обученная товариществу, берет своего Колю и, содрогаясь от омерзения, идет по приказу свекра заручаться «рукой» — к кому? К Александру Герасимову, о котором позже напишет: «Временщик корыстный и сильный, угодник власти, он мог, не без едкого юмора, с ёрническим говорком мужика-лапотника, загнать неугодного в тюрьму, в Сибирь, а то и похуже…». Герасимов сработал.
       Семья Коли примирилась с его женитьбой. Молодые стали «званы». У Виктора Николаевича была самая большая комната, в страшном беспорядке заваленная рулонами бумаги, с огромным столом посередине. Слева на столе вечно кипел самовар, справа — вечно начатая бутылка портвейна. На расчищенной середине — дубовая доска, блюдце с бутылочками туши и всегда аккуратно промытые кисточки. Место, где он работал. Когда мог.
       Потому и пил, скоро поняла Нина, потому так кромешно глушил себя этот умный и циничный человек, что прославился делом гнусным и лживым, заложил душу этим пухлым папкам с уродливыми фотографиями рябого усатого лица, которое должен был преображать в красивое и благородное… Ради чего? Ради вот этой квартиры из четырех комнат?..
       Стрезва Дени обучал сына и невестку своей линейной технике, где светотень лишь чуть намечена точками, очень красивый ход. Показывал архивы сталинских портретов, объяснял, как придать дьяволу божественные черты. Нина любила и понимала портрет — и мгновенно всему научилась. «О, — сказал Дени, — золотая баба!». И это было хуже всего. Он уже не справлялся с заказами, взял ребят в «негры». И пошло-поехало: плакаты, рисунки в «Правду», Сталин, Ворошилов, Маленков… Дени был скуп, поссорились. Нина ничего не велела мужу брать «у них», расплевались. Но зараза пустила свои ядовитые корешки…
       
       В июле 37-го гостили у родителей в Вологде. Каждую ночь отец стоял у окна и ждал… Исчезли уже многие. И однажды ночью, на глазах Нины, двое в сапогах увели Николая Николаевича. Выстаивали очереди к глухим окошкам, Нина писала Сталину. Ответ был один на всех: «Десять лет без права переписки». Больше никогда ничего об отце Нина не слышала. До этого в Ленинграде по доносу взяли всю семью любимого двоюродного брата Нины, Александра — «Люси».
       Развращающая работа в плакате уводила все дальше от живописи. Известность приобреталась быстро. В двадцать лет быть своим человеком в издательстве, видеть свое «творчество» на всех углах — заведет в дебри тщеславия, свернет мозги на сторону хоть у кого.
       Нина Николаевна писала и переписывала себе приговор до конца жизни. Не мне, а себе говорила год назад, и больно слышать этот бесстрастный голос на пленке: «Какая-то жизнь поверху течет одна, а понизу — другая. Миллионы лучших погибли. Лучшие силы потрачены — на что? На заработок. Когда человек много работает в одном жанре и в одной стилистике, это становится его природой… Я уже получала премии, было положение… Каждое дело, которое делаешь, хочешь делать хорошо, а не плохо. Дени сыграл в моей жизни очень зловещую роль. Ведь я была хорошим живописцем».
       И если бы только рекорды, Арктика, авиация, мирный труд. Но, «специалист по лицам», Нина все чаще получала заказы на доброго и великого друга детей и велосипедистов… И страшная крамола дула в уши ночной бессонницей: а папа? Люся? А — Кут?!
       Жизнь с Колей становилась тоскливой. Быт Нину раздражал, эти ненавистные кастрюльки, которые муж таскал от родителей… Рядом работали во всю мощь своей кисти Михаил Нестеров, Сарьян, Дейнека, Осьмеркин. Грандиозный Кончаловский. «Я не собираюсь задавать великих вопросов, о чем задумывался он в эти годы… Но как только он брал в руки кисть, особая избирательность чувства вела его… Любовь ко всему земному… Все — страсть, вызов и сопротивление обступившему мраку».
       Осенью в Вологде, прожив на свете меньше месяца, умер их с Колей ребенок.
       Война грохнула, как дверь в другую жизнь. Словно взрывной волной отшвырнуло, выдуло все мысли, кроме одной: только не под немецким сапогом! В июне 41-го замечательная Лелища — редактор «Изогиза» Елена Поволоцкая, женщина-слон, бывшая смолянка и отчаянная матерщинница, дала Нине работу — прославленные строчки Маршака: «Будь начеку! В такие дни подслушивают стены. Недалеко от болтовни и сплетни до измены». Первый плакат, который Нина Ватолина делала с верой в правое дело: «НЕ БОЛТАЙ!».
       «Это был трагический момент. Сейчас художественный контекст определяют пересмешники. Все приобретает комический смысл. Образы войны — на кепках и майках. Хорошо, что я ничего не вижу…»
       Третьего июля муж тетки Надежды драматург Василий Васильевич Шкваркин, человек бесстрашный и ядовитый, среагировал на обращение Сталина: «Напугалась-таки девчонка! («Усатой девчонкой» звали дома вождя для конспирации)… Сразу стали мы и братья, и сестры… Воду пить стал — зубы о стакан застучали!»
       Осенью из Москвы уходил последний эшелон. К нему подцепили вагон для Художественного института.
       В Самарканде жили в великолепном, редкой красоты здании — старинном медресе. Коля вяло, потерянно слонялся по двору. Мама совсем иссохла от голода, и смертельная болезнь уже стучала клешнями по каменному полу кельи-худжира… «А небо золотое, а женщины идут навстречу, как тени, в черных длинных паранджах. Мужчины, поджав ноги, пьют чай с лепешками в чайхане, точно не видя шлепающих рядом «эваков»… А в черной грязи базаров — груды роскошных плодов, и зерен, и овощей, и стоят над ними с темными дикарскими неподвижными лицами торговцы в плотно запахнутых синих, лиловых и полосатых стеганых халатах».
       Смотреть на все это больше было невозможно. Работать, работать, спасать своих. Работа была только в Москве. Новогодняя ночь с 41-го на 42-й год застала Нину больную, на вагонной полке, на подъездах к Куйбышеву.
       Пропуска в Москву у Нины не было. В Куйбышеве надо было сойти непременно — туда эвакуировалось издательство. Из поезда не выпускали. Нина надела последнюю кофту, летнее пальто, сверху зимнее, оставила пустой чемодан на видном месте и отпросилась за кипяточком… Одна. В снегах. Без денег, без еды, без документов. Поймали бы — шпионаж и далее по тексту, «без права переписки». Не болтай! Но не поймали. И еще одно чудо — издательство она нашла! Без адреса, без единой зацепочки!
       «Увидела Лелищу свою на собрании в театре, плюхнулась рядом, она заплакала, выматерила меня до небес и потащила в замечательный домик с крашеными полами на берегу Волги. Морозы лютые, а у них так уютно, так тепло! Там мы прелестно прожили до отъезда, у славной молодой женщины с тремя одинаковыми беленькими детьми — копиями молоденького лейтенанта в рамке на стене. А через неделю я уже ехала в Москву, полноправная, со всякими важными дядьками, с директором Большого театра, — и это был такой покой…»
       От Куйбышева до Москвы добирались месяц. В солнечное утро 21 января 1942 года Нина, счастливая, шла по дощатому перрону Казанского вокзала. В этот день отбили Можайск.
       Вернулась в свою коммуналку на Ново-Басманной. Все соседи были на месте.
       Шрифтовик Иван Иванович Амплеев, художественная натура, вышивальщик; рекомендовался в шутку: «Рафаэль Амплеев!». Когда уезжали, утешал: мы не скажем немцам, что вы плакаты рисовали…
       Марковы — большая семья настоящего коренного пролетария с завода «Серп и молот». Как рисуют на плакатах — с усами, все такое. Щи по утрам, церковь по воскресеньям. Сам каменный, а жена Нюрочка, беленькая, веселая, румяная, — трамвайный кондуктор. Как в кино. Дзинь-дзинь, каждое утро на трамвайчике. Трое детей и ядовитая бабка.
       Прасковья — шизофренический ангел с маленькой дочкой.
       Все на своих местах. А вот знаменитая шикарная комната Ватолиных с итальянскими окнами — занята. В соседнем доме не топили, и оттуда переселились к ней «какие-то маленькие энкавэдистики» (почему-то представилось семейство крыс, стучащих ложками за обеденным столом). И никак их было не выкурить: никого не боялись. Даже вещи из шкафа взять не дали.
       Нина пошла к свекрови. «Фиалочка-провинциалочка» — как называл Дени бывшую жену, очень красивую лицом, но расплывшуюся даму из Вятки, — обрадовалась: наконец было кому работать, было кому позаботиться о Коле, вызволить его из голодного Самарканда! Переночевала Нина у родни, а наутро застала сцену: бедная родственница Денисовых, смешная старая дева Верочка, сползая по стене в холодной кухне, просит: мне только кипяточку… А Фиалочка топает ногами и кричит: «Убирайся вон!».
       …Шкваркины — тетя Надя с мужем — жили не у себя. Взрывной волной в их доме выбило все стекла, и они поселились по-цыгански, в большом актерском доме на Дмитровке, в квартире Осипа Наумовича Абдулова. Этот дом привлекал многих, оставшихся без крова: там были роскошные подвалы — колоссальное преимущество военного комфорта. Пригрели там и Нину — на связанных веревочкой стульях… При ней у Абдуловых родился ребеночек — Сева, Нина бегала ему за молоком. Что-то удержало меня сказать Нине Николаевне, что Всеволода Абдулова тоже больше нет, как и многих, многих, пережитых ею…
       День уходил на беготню по издательствам и конторам, в хлопотах о работе и пропусках для Коли и мамы. Вечером на кухне собирались все погорельцы — артисты, художники, музыканты. Хлеба в Москве не было, а кофе почему-то был. Очень плохой, но лучший в жизни, как и эти вечера — «теснее, проще, человечней обычного». Нина прожила здесь два года, хотя ее комната вдруг освободилась: пришла однажды, дверь открыта — а «крыс» нет. Днем сидела у себя за столом, в шубе и шапке, и рисовала плакаты — деньги шли в Самарканд. А вечером возвращалась в милый цыганский рай, где центром была черная точка тарелки-репродуктора: «От Советского Информбюро…».
       Коля приехал раньше всех. Еще не понимая, что — на пепелище. «Милый, — пишет Нина Николаевна, — нелюбимый…». И никакой другой причины для развода не было. И никак это не объяснить, даже самой себе. Вот и сходились-расходились, три месяца изнуряющей болтанки.
       А потом самое страшное. Приехала мама — умирать. Оперировать поздно. Жила еще два года, лечилась настоем коры осины, которую весной собирали в лесу — с Максом.
       
       Макс Бирштейн был сильный художник. Большой, веселый человек. Друг, однокашник. За всю войну они не встретились ни разу. И вот ранней сырой весной 45-го ехала из загса, где получила бумажку, что разведена. Спустилась в метро, поезд только ушел, и на платформе остался один человек. Макс!
       В 1947 году у них родилась прекрасная дочка Аня. Конечно, художница.
       Нина Николаевна Ватолина и Макс Авадиевич Бирштейн прожили вместе 50 лет. Последние годы — недалеко от Бережковской набережной, откуда раньше трамваем можно было доехать до Потылихи, круто спускавшейся к Москве-реке зарослями сирени. Там Макс Бирштейн в мае сорок пятого написал одну из лучших картин «Весна. 1945 год».
       Они счастливо прожили до самой смерти 87-летнего Макса три года назад. Только работать, писать рядом с ним Нина Николаевна не могла. Даже в одной комнате. Не смела.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera