Сюжеты

ГОСТЬ СТОЛИЦЫ

Этот материал вышел в № 35 от 19 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

ДНЕВНИК МОСКВИЧКИ, В ДОМЕ КОТОРОЙ ПОЧТИ ДВА МЕСЯЦА ПРОЖИЛ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЧЕНЕЦ В марте мы опубликовали заметку Натальи Шевелевой «Спросить Алихана» — про Алихана Ахильгова. Уже много лет он возит детей из лагерей беженцев в Ингушетии в Москву...


ДНЕВНИК МОСКВИЧКИ, В ДОМЕ КОТОРОЙ ПОЧТИ ДВА МЕСЯЦА ПРОЖИЛ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЧЕНЕЦ
       

  
       В марте мы опубликовали заметку Натальи Шевелевой «Спросить Алихана» — про Алихана Ахильгова. Уже много лет он возит детей из лагерей беженцев в Ингушетии в Москву и находит в столице семьи, готовые их принять на месяц, два, три — кто сколько сможет: отогреть, подкормить, вылечить. Одной из таких семей была семья Черновых. Два месяца Наташа Чернова вела дневник житья-бытья с одиннадцатилетним Асланом. Дневник – вещь личная, и писала его Наталья для себя. Но мы все-таки убедили автора, что если уж делиться, то всем: в том числе и опытом.
       
       
       ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
       Всю дорогу с вокзала молчал. Спрошу что-нибудь, кивнет молча — и все. Спрашиваю: «А ты по-русски хорошо понимаешь?». Опять кивнул молча.
       Дома сел на стул на кухне. Глаза не поднимает. Мыться отказался, есть — тоже.
       Выход, получается, один — жить по законам военного времени. Приказы не обсуждаются. Интонацию уловил сразу, в дверях ванной обернулся, пробурчал: «Я шапку снимать не буду». «Хорошо, мойся в шапке»… Через некоторое время слышу, как заводит моторчик игрушечного кораблика в ванной. Ничто, значит, детское нам не чуждо — уже легче.
       Одиннадцатилетнему Аслану на вид — не больше восьми. Маленький, спина прямая, живого веса — тридцать с небольшим килограммов. Первым делом — немножко откормить. Дальше разберемся.
       За весь день — несколько фраз.
       — Я у тебя сегодня переночую, а завтра отправь меня обратно. Завтра не можешь? Тогда через неделю… И в школу меня не отдавай…
       Спрашиваю, почему. Долго молчит. «А там чеченцы есть?». Я не знаю. «В школу меня не води. Нас русские не любят…»
       Вечером того же дня смотрим сюжет в «Новостях». Показывают показательные учения спецназовцев перед отправкой в Чечню. Четырехлетний Дима спрашивает: «А это наши?». Аслан молчит. Маловразумительный ответ, что «это федеральные войска», Диму не удовлетворяет: «А они хорошие или плохие?». Говорю, что все, кто стреляет в людей, — плохие.
       
       ДЕНЬ ВТОРОЙ
       Утром, выходя из дому, рассказываю, как открывать двери, как пользоваться лифтом…
       — А зачем мне — все равно выходить один не буду.
       — Боишься?
       — Не боюсь, а выходить не буду.
       Вместе идем на рынок. Зрелище снежной пыли вызывает восторг. Останавливается около рябины, спрашивает, почему эти ягоды никто не собрал и не съел. Предлагаю попробовать, но не достаю до ветки.
       Вдруг интересуется, почему русские женщины курят. Ну, говорю, у женщин тоже есть вредные привычки. Некоторые даже пьют. Он подтверждает: точно, пьют. «У нас в доме одна русская жила — у нее мать умерла, так она купила ящик водки и гостей созвала праздновать…». Сдерживая, прости Господи, смех, объясняю, что у христиан обычай такой, поминки называется, — не празднуют смерть, а вместе скорбят.
       Планируем в выходной сходить на Красную площадь.
       — Мавзолей — это там? А ты Ленина видела?
       — Видела — так себе зрелище.
       — Зря они его не похоронят...
       Должны вечером пойти в спортивную секцию. Вдруг напрягается и говорит, что «ночью никуда не пойдет». Раз двадцать пытаюсь объяснить, что это не ночь. Привык, что жизнь заканчивается в шесть вечера, с комендантским часом.
       Когда садится есть, отрезает три здоровенных ломтя хлеба и густо мажет их кетчупом.
       «Я тебя раньше видел?» — «Нет, Аслан, не видел». — «А ты меня?» — «Я тебя тоже…»
       
       ДЕНЬ ТРЕТИЙ
       Сорок минут сидит у стиральной машины и не отрываясь смотрит, как крутится барабан. У них в Грозном тоже была стиральная машина. Когда в очередной раз началась война и нечего было есть, ее разобрали и продали медь из мотора. Двадцать рублей за килограмм. Целую тыщу получили… «Когда вырасту, куплю маме все, что она захочет…»
       У магазинной двери на фотоэлементах замирает на полчаса: «тренирует» дверь — открываться и закрываться. Спрашивает, как устроен светофор и на какой свет можно ходить. Предлагает пойти на красный. Однажды дома перебегал дорогу и, чтобы не попасть под колеса, лег в колею. Автобус проехал над ним, не задев. После этого каждый вечер приходил ко времени и ложился в колею ждать автобуса. Никакого инстинкта самосохранения. Опасность не представляется катастрофой и трагедией.
       Ночью заглянула в детскую. Вскинулся сонный на диване: «Я чеченец? Русский?..». «Чеченец ты, чеченец. Спи уже».
       
       ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
       Загвоздка — в магазинах не отыскать колбасы без свинины.
       Проблема посерьезнее: внезапно признался, что иногда сплевывает кровь. Пошли в поликлинику — реакция Манту, зараза, оказалась положительной. Во вторник отправимся в тубдиспансер.
       Сегодня первый раз решился выйти один на улицу. Катался с горки на санках с дворовой малышней. С воодушевлением осваивал все детские качели на площадке.
       Смотрим телевизор. Спрашивает, глядя на Путина Владимира Владимировича: «А он президент во всем мире?». Бог миловал… Объясняю, что у каждого государства свой президент. Уточняет: «А в Нальчике он тоже президент?». Вопреки моему ответу все же заключает, что в Чечне ВВП не президент, потому что «нашего президента убили».
       Когда никто не видит, Аслан то и дело подбегает к телефону и куда-то звонит. Наконец выясняю, что ему самому никогда не доводилось этого делать. Учимся звонить и разговаривать по телефону.
       Полдвенадцатого ночи. На кухне муж объясняет, почему Россия воюет с Чечней. Аслан попросил.
       
       ДЕНЬ СЕДЬМОЙ
       Аслан пришел к выводу, что чеченцам с русскими надо объединяться для войны с Америкой. Незатейливую мысль, что США — враг номер один, он почерпнул из выпуска «Вестей».
       Борьба с телевизором обретает масштабы кампании. От «ящика» Аслана можно оторвать только физически. Смотрит все, за что создателей «продукта» надо судить судом Линча, — «Окна», «Девичьи слезы», криминальные сериалы. Самое безобидное его пристрастие — футбол. Если ничего из вышеупомянутого опиума для народа нет, снисходит до мультфильмов.
       
       ДЕНЬ ВОСЬМОЙ
       Были в тубдиспансере. Заявил, что до пояса разденется, а штаны ни за что не снимет.
       В ожидании результатов раз двадцать спросил, что такое «рентген» и отдадут ли ему эту «фотографию» домой. Пока в кабинете у врача не рассмотрел свои ребра, не успокоился. Отбой боевой тревоги! Рентген показал, что в легких — только рубцы от старых пневмоний.
       Специально ни о чем его не расспрашиваю. Иногда сам совершенно обыденно рассказывает о доме.
       «Папа вез на «тачке» медь продавать. Его солдаты остановили и прикладами били по спине. Они ему позвоночник сломали… К нам домой солдаты приходили, чтобы с нашего балкона к соседям перелезть. Думали, они доллары прячут. Ничего не нашли и гранату бросили. Нам все стекла повыбивало… Я бутылки сдавал. Когда собрал двести рублей, папе бензина купил. Он мне дал два круга вокруг дома проехать». (Папа получает пенсию по инвалидности из-за травмы позвоночника. Занимается случайным извозом на «шестерке».)
       За неделю Аслан только однажды раскис. Даша в очередной раз вступила в неравный бой с телевизором, Аслан внезапно вылетел из комнаты, заперся у себя и расплакался. Оказалось, что обиделся на Дашин (отлично ее понимаю) повышенный тон. Аслан такое (отлично его понимаю) в силах перенести только от матери, с поправкой на ситуацию — от меня.
       Попросил сводить его в цирк. Что такое — не знает, но убежден, что «это красиво» (это прилагательное заменяет ему практически весь описательный потенциал русского языка).
       Интересуется, почему я так часто мою руки и ем так мало хлеба.
       
       ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ
       Первый раз отправила в школу. Ждала как на иголках.
       Вечерняя сводка: наотрез отказался идти в свой класс. Даша привела его к себе, в 9-й «В», попросила преподавателя вникнуть в ситуацию. Преподаватель не подкачал и вник. Один урок, закрыв лицо руками, все же вытерпел в своем 6-м «Г». На перемене к нему подошли два пацана-чеченца из 11-го — ежели чего, чтобы сказал, с кем разобраться.
       …Пытался убедить меня, что ходить в школу, где так мало чеченцев, невозможно. Мой контрдовод, что так бояться трудностей имеют право только девчонки, его подкосил. Завтра совершим вторую попытку.
       
       ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ
       23 февраля.
       Вечером был салют. Смотрели со своего 18-го этажа. Аслан просто потерял дар речи. Все пытался уяснить, какими это снарядами стреляют. Для него непостижимо, что снаряды могут быть для красоты.
       На глаза попалась реклама «Норд-Оста». Внимательно рассмотрел и сказал: «Этот Бараев совсем дурак. Он, что, хотел, чтобы нас всех (чеченцев) расстреляли?».
       
       ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ
       Несколько школьных дней прошли спокойно. Контакт с одноклассниками Аслан установил — дают списывать. Уйма провалов: практически нулевой английский, запущена математика. Даша два часа вбивала в него дроби. Честно старался вникнуть.
       Приволок из школы дурацкую листовку с описанием рекламного конкурса. Стал мне объяснять, что если «написать красиво, как ты справляешься с проблемами, будет приз». Спросила, какие у него проблемы. Помолчал, подумал… Потом попросил помочь ему придумать. В смысле проблемы…
       Ходили в Битцевский парк, катались с горок. Пришел в щенячий восторг, который изо всех сил старался не выказать. Очень понравилась «ледянка» — пластмассовая штуковина, на которой катаются, усевшись пятой точкой.
       Опять конфликтовал с Дашей, которая на этот раз решительно запретила ему есть сосульку. В итоге дочь хлопнула дверью, заявив, что ее в доме в грош не ставят. Аслан возражать не стал.
       Нарушенный мир был восстановлен, когда Дарья вручила ему персональную пену для ванны.
       С Димкой отношения более гармоничные. Иногда допускает немножко «дедовщины» по отношению к младшему товарищу. Тот берет реванш истошным ревом. Финал стандартный — дружественная ничья.
       Машинально начинаю называть пацанов «средним» и «младшим»…
       
       ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ
       Сидели на кухне, пили чай. Опять завел волынку про школу: мало чеченцев. С неиссякаемой выдумкой и, я бы сказала, задором находит доводы и способы не учиться. Сам признался, что в школу ходить и дома не любит. «А ты раньше с русскими общался?» — «Не… А вообще-то есть у меня знакомые русские. Солдаты. Они за наш дом приходили, на костре шашлыки жарили. Меня позвали и один шашлык дали. И сказали: если кто обидит, чтоб я им сказал. Они иногда за дом приходят, и я с пацанами им хворост собираю для костра. Они нам за это во такие банки кильки дают! Я с ними даже фотографировался. Фотографии дома спрятал, а то мама ругать будет…»
       Фантазер, каких поискать. «А вот я знаю дядьку, у него на пятках росли волосы… А у одной тетки во время взрыва глаз выбило, она им в футбол играла… А то еще у мальчика одного были специальные очки. С виду обыкновенные, а когда их надеваешь, то внутри устройство — можно каналы в телевизоре переключать…» Думаю, что это колоссальная потребность в другой, не военной жизни, которой никогда не видел, вот и придумывает себе волшебную. Иногда ложится на пол у магнитофона и часами слушает детские кассеты со сказками, из которых «младший» давно уже вырос.
       
       ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ
       В метро наткнулись на ужасную сцену — на полу станции тело пожилого человека. Вокруг милиция, «скорая». Аслан свернул шею, чтобы рассмотреть. Я, нервничая, тяну его за рукав: маленький еще смотреть на эти ужасы. Высказалась! Мне ужасы, на которые он и бровью не поведет, в страшном сне не снились… Вдруг его прорвало. Минут сорок, сбивая дыхание, рассказывал, как «пришли солдаты, и моего друга, ему четырнадцать лет, убили… Моего двоюродного брата — он из университета шел — на улице остановили, прикладом ударили и все деньги забрали… Пацану из соседнего дома — он ночью пошел гулять — очередью по ногам дали. Потом в масках пришли, убили…». Друг, согласно рассказу, отстреливался до последней пули...
       Вечером сообщил дома: «А мы в метро видели человека, которого убили». Мертвый — значит, убили. Автоматическая логика…
       
       ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ
       Аслан заскучал. Поговорил по телефону с Грозным и засобирался домой. «Тебе здесь плохо?» — «Нет, хорошо. Я просто к маме хочу».
       …Пришел из школы и первым делом с гордостью поведал, как ухитрился бесплатно пообедать в школьной столовой. Оказывается, детям из малообеспеченных семей в младших классах положен бесплатный обед. Сказал, что он из третьего. При его 32 килограммах живого веса вполне мог бы назваться первоклассником. За соответствие образу и абсолютную искренность исполнения получил две сосиски с картофельным пюре.
       Опять в мое отсутствие конфликтовал с Дашей. Органически не может подчиняться женщине. А Даша категорически не может церемониться с 11-летним пацаном, чтобы помыл руки после улицы и не пил сырую воду. Конфликт на бытовой почве закончился возмущенным заявлением Аслана: «Конечно, все чеченцы плохие, а русские хорошие!». Даша в долгу не осталась: «Да. Все чеченцы, которые не моют руки, — плохие».
       
       ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ
       О войне я его не спрашиваю: с детьми говорить об этом как-то противоестественно. А тут вдруг сам начал.
       «У нас хорошая квартира. Трехкомнатная. Когда вторая война была, ее даже не задело. Нет, мы в войну из Грозного уезжали. К бабушке в деревню. А у нас дома остались жить мамины сестры и брат. В нашем районе безопаснее было. А потом и у нас стрелять стали, и они тогда к себе ушли. Совсем ненадолго пришли, чтобы обстрел пересидеть и документы забрать. А в это время в окно снаряд залетел. Дядю стеной придавило, а теток осколками побило. Все в крови были. Они потом на тачку какие-то вещи собрали и пешком в деревню к бабушке пошли. 70 километров надо было идти. Два блокпоста прошли — и ничего, а на третьем их остановили и спросили документы. Тогда тетя осталась на блокпосту и пообещала, что родственники принесут документы. Мой папа из деревни пошел в ту квартиру и пять дней среди обломков искал сумку с документами. Весь мусор руками разгреб, но нашел…»
       
       ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ
       Сегодня ездили на Красную площадь. На Васильевском спуске — масленичные гулянья. Всяческая упоительная дребедень — блины, чай, аттракционы, воздушные шарики… Втроем — Аслан, Даша и я — предались уличному обжорству и праздному шатанию. День был какой-то невероятной весенней яркости, а он шел, уткнувшись носом в мостовую. «Аслан, — говорю, — голову подними, посмотри вокруг». — «А чего, я уже это все смотрел».
       В Кремле Царь-пушка и Царь-колокол Аслана удивили, так сказать, исключительно практически: «Ух ты, вот бы на металл сдать, это сколько б я денег заработал!». В соборе минуты три шептала ему на ухо, чтобы шапку снял. Едва не поругались.
       Про иконы и росписи: «Это кто?». «Это, Аслан, лики святых. Православные им молятся». — «А это кто?» — «Это Иисус Христос». — «Он у вас самый главный?» — «В некотором роде да». — «А почему его всегда одинаково рисуют? Никто же не видел его и не может знать, какое у него лицо?»
       …Остановился у старой, потемневшей от времени иконы с изображением святого явно неславянской наружности: «А это Пушкин?»
       
       ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ
       Шли из школы. Опять уткнулся носом в землю. Машинально одернула, — и тут до меня дошло. «А ты мины видел?» — «Угу». Полчаса слушала про растяжки, мины, тротил. «Вот смотри, чтобы этот дом взорвать, надо килограмм тротила, а на эту машину хватит и спичечного коробка. Я однажды чуть на растяжку не попал. Ну они вообще-то не очень страшные: если дернуть не сильно — не взрываются. Но тогда я бы точно подорвался — споткнулся о проволоку и стал падать. Чуть взрыватель не сорвал. Друг успел в сторону оттолкнуть. У меня дома есть граната, я ее на свой день рождения взорву. В прошлый раз я уже так делал. У нас в конце улицы есть старый дом, там не живет никто, мы в него гранату бросили, красиво было… А еще у меня с друзьями есть лента с патронами, две сигнальные ракеты, три мины и «узи». Когда они в Дагестан жить уедут, то мне все оставят. «Узи» спрячу, а мины солдатам продам. Они мне за одну гранату 250 рублей дали».
       Разговаривал со мной с чувством собственного превосходства. У рынка резко окликнул. Я дернулась в его сторону, а он мне: «Под ноги смотри» — и смеется…
       
       ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ
       Мир, который делится на государства и континенты, Аслан представляет смутно. Знает, что есть Россия, Америка, Чечня. Глубина провалов в системных знаниях порой обескураживает. Не ориентируется даже в ближайшей действительности. «Кто-нибудь из твоих друзей жил в лагерях беженцев?» — «А это что такое?» — «Ты не знаешь, кто такие беженцы?» — «Нет…»
       Интерес к внешнему миру сконцентрирован в желании увидеть «живого негра».
       Сели вместе разглядывать «Атлас чудес света». По-моему, не вполне осознал, что речь — о реальной истории. Особенно укрепила его сомнение в достоверности изложенного Великая китайская стена.
       Заветная мечта — стать банкиром.
       
       ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ
       Решили проехаться по музеям. Аслан собирался нехотя: «Ничего интересного в ваших музеях нет». Пушкинский отверг на корню: «Не люблю я картины. Особенно — Пушкина…» Отправились в Политехнический. Опоздали. Полное фиаско в области просвещения заедали мороженым в «Детском мире». Справился у продавщицы что почем и доверительно, в лучших манерах грозненского базара, спросил: «А подешевле нельзя?».
       Весь вечер бубнил, что учиться совсем необязательно. Поводом для очередного демарша против ликбеза послужила двойка по биологии. Почти силой усадила за учебник. По ходу пьесы завелась и выступила с сокрушительным монологом о влиянии знаний на судьбу человека. Ну как втолковать, что без образования ему не переломить то будущее, которое запрограммировано его настоящим!..
       
       ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ
       Ура! Пятерка по биологии. С упадничеством покончено! От излюбленного монолога, что «жить можно только в Грозном», неожиданно перешел к рассуждениям о том, как везет тем, кто живет в Москве. Оладьи со сгущенкой, которые он в момент откровений поглощал, не останавливаясь, усугубили позитивный настрой. Поинтересовался, сможет ли купить в Москве квартиру, когда вырастет.
       Ходил в магазин самостоятельно. Что-то не так сделал, и кассирша, как водится, взбеленилась: «Что, первый раз пришел?!». Аслан ответил, что он и в Москву первый раз приехал. «Откуда?» — «Из Грозного». Тетка ответила на «пятерку»: «Так ты заходи почаще».
       
       ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ
       Все-таки не избежал Аслан Пушкинского музея. Мировую сокровищницу одолели минут за сорок. Впечатления и вопросы были следующими: «Почему эти люди все раздеты?» (античность); «Вот эти картины красивые, не то что у тебя дома» (фламандцы); «Этот человек совсем рисовать не научился» (Матисс). Опять проявлял нездоровый интерес к железу, в частности к фигуре средневекового рыцаря в доспехах.
       Тему прекрасного продолжили у храма Христа Спасителя. Среагировал скептически: «Мы это уже в Кремле видели…». Едва упросила заглянуть внутрь. Больше всего заинтересовал прозрачный ящик для «пожертвований на храм», доверху набитый купюрами. Усомнился в том, что финансовые потоки доходят до благой цели. Я не очень убедительно пыталась возражать.
       Потом сидели на скамейке, болтали и ели мороженое.
       — Знаешь, я по-чеченски забывать стал. Даже сам с собой говорю по-русски.
       — Не переживай, дома все вспомнишь.
       — А у тебя есть песня любимая?
       — Много…
       — А у меня одна. Ты «Брат», кино, видела? Вот я песню оттуда больше всего люблю.
       В метро, в длинном переходе, Аслан резко вывернулся из-под руки и побежал. Я дернулась вслед, едва успела схватить за шиворот. Подняла глаза — навстречу шли человек пять в камуфляже. Аслан съежился и замолчал надолго.
       
       ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ
       На несколько часов пришлось оставить мальчиков вместе с няней. Валя, добрейшей души тетка, обожает всех попавшихся под руку детей. Вдруг, выяснив, откуда Аслан, забубнила, что «человек должен жить в своем городе…». На любом московском рынке эта мысль идет в ход в менее толерантной форме, но от Вали не ожидала. Еще больше я расстроилась, когда Аслан заметил: «А знаешь, твоя Валя права. Человек должен жить в своем городе…».
       Заперся с Димкой в комнате. Прислушалась, Аслан поет: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…». Спасибо товарищу Газманову за высокий образец интернационального искусства.
       
       ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ
       Отметились на праздновании русского народного праздника — Дня святого Патрика. По Арбату с песнями, улюлюканьем, танцами катилась кавалькада ряженых ирландцев и примкнувших к ним. Аслан застыл как вкопанный и простоял так до последнего аккорда. Тут, кстати, сбылась мечта. Лицом к лицу столкнулись с живым негром.
       «А как шарики-то в небо выпускали — что же о них птицы подумали?!»
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЫЙ
       Вечером опять возник вялотекущий спор у телевизора — о необходимости полноценного сна для растущего детского организма. Аслан решительно сопротивлялся: дома он раньше часа ночи спать не ложится — все равно заснуть не может. «А вот папа мой умеет так спать, что иногда даже не просыпается, когда солдаты ночью приходят». — «Какие солдаты ночью, Аслан?» — «Русские. Они каждую неделю дом проверяют. Часа в три ночи. Во всех комнатах свет включат и смотрят, кто дома. В последний раз видик у нас забрали и мои кассеты к игровой приставке... Нет, папу ни разу не забирали, уже знают, что он инвалид. Сестра только каждый раз пугается сильно и плачет».
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТИЙ
       Не каждый день рука «тянется к перу». Пожалуй, это верный признак адаптации к нашей жизни. Мои личные достижения в этом деле следующие: Аслан говорит «спасибо», моет руки, не пьет сырую воду (почти), стирает ежевечерне свои носки.
       Правда, неразрешимой остается гендерная проблема. Категорически не воспринимает Дарью как «старшую по званию», поэтому абсолютно все ее, в том числе и разумные, требования игнорирует, не рассматривая.
       Вечером конфликт достиг апогея. Я легла спать, Аслан остался у телевизора смотреть футбол, а Даша у себя — делать уроки. Часов в двенадцать ночи конфликтующие стороны ворвались в спальню с требованиями о защите конституционных прав. Один требовал обеспечить свободу доступа к информации, другая — право на отдых. В итоге мне пришлось реализовать право голоса. Вернее, крика. Подействовало. Через десять минут я с отчетливыми признаками надвигающейся бессонницы сидела в кухне, слушая синхронные всхлипывания обоих.
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
       Утром из школы позвонила Даша: «Срочно приезжай. Кажется, Аслан сломал ногу».
       Подходя к школе, увидела, как будущий Роналдо, поджав ногу, играет в снежки.
       В травмопункте сказали, что перелома нет и надо делать ножные ванны с морской солью. Аслан — в восторге. Так трепетно ухаживать за своей ногой ему еще не доводилось.
       Вечером по всем «Новостям» поочередно смотрели про начавшуюся войну в Ираке. Аслан спросил: «А там раньше была война?» — «Была». Немного помолчал. «А мне сказали, что в Чечне эта война последняя. Правда?» — «Конечно, Аслан». — «Когда война закончится, у нас в Грозном новые дома построят. Красиво будет… Ты тогда приедешь?»
       Я молча кивнула. Потом пацаны сели рисовать. Димка нарисовал пещеру злодея. Аслан — чеченский флаг.
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЙ
       Пришел из школы и долго пыхтел, что-то доставая из портфеля. Оказалось, сделал из тетрадного листка для меня цветок. Поставила его в вазу на холодильнике.
       Опять в «Новостях» война в Ираке. Аслан, оценив масштаб военных действий, делится соображением: «Им бы надо воевать в пустыне, где нет людей. Только войска друг против друга. А то видишь: они город бомбят и в обычных людей попадают».
       «Если бы меня заставляли воевать, а я не хотел, я бы стал стрелять в своих командиров». — «Аслан, военные только выполняют приказ. Они не могут решать, справедлив он или нет». — «А я бы все равно стрелял».
       Вообще отношение к жизни и смерти у Аслана специфическое. С одной стороны, искренне жалеет сломанную ветку дерева: «Это все равно что дереву руку оторвать!». А с другой — абсолютно холоден, во всяком случае внешне, к смерти или увечьям людей, которых сам знал. Защищается?
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ
       Очередное погружение в цивилизацию. На этот раз жертвой пал Политехнический музей. Умудрился потрогать все, до чего можно дотянуться. Увещевания о правилах поведения в музее игнорировал. Дошел лишь окрик внезапно очнувшейся ото сна старушки-смотрительницы, когда уже собирался влезть в аппарат космической станции «Мир». Слава богу, тюбики с едой для космонавтов лежали под стеклом.
       Все, что требует отдельной мыслительной работы, вызывает у Аслана тоску. Абсолютно равнодушным его оставили экспонаты, в действии которых надо было разбираться дольше тридцати секунд. Больше всего привлекают зрелища. Причем самого разного свойства. В музее не мог оторваться от микроскопа. Минут двадцать разглядывал какую-то шевелящуюся под стеклом бактерию.
       …Проходила вечером мимо комнаты мальчиков. Вижу — стоят, прижавшись носами к стеклу, смотрят в окно.
       — Дим, а тебе нравится в Москве жить?
       — Нравится. А тебе?
       — Немножко нравится, но Чечня красивее…
       Поди после этого разберись в природе патриотизма.
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЙ
       От цирка пришел в тихий, задумчивый экстаз. Был настолько потрясен, что даже прекратил спорить с Дашей. Правда, робко попытался убедить ее, что удавы надувные, а медведь, который жонглирует перекладиной, не медведь вовсе, а переодетый человек: надо было, очевидно, снизить градус эмоций. Про дрессировщика тигров сказал, что он «очень добрый человек, потому что держит у себя в квартире тигров. Это же неудобно». А еще посчастливилось погладить живого верблюда. Хозяин верблюда гладить не разрешал, пришлось тайком почесать астеничному «кораблю пустыни» коленку. «Воняет!» — удовлетворенно заметил Аслан.
       
       ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ
       Позвонила из Грозного тетя Аслана. После разговора радостно сообщил, что недели через две поедет домой. «Я бы у тебя дольше остался, но я маму хочу увидеть… Если б можно было съездить ненадолго, а потом вернуться… Я тебе письма писать буду. Сто штук. Ты сто штук прочитаешь? И фотографии своей сестры пришлю. А пазл для Димки в конверт влезет?»
       Ну вот зачем ему ехать, прости Господи, в этот чертов Грозный! Что он там не видел?
       Пошли в парикмахерскую. Сам выбирал себе стрижку. Вышел из зала гордый, сияющий и смешной. Вообще у Аслана отношение к собственной внешности критическое — очень его раздражают легкая кудрявость шевелюры и изредка проскальзывающее косоглазие. Рассказал, что раньше «глаза были красивые, а потом, когда война была, в квартиру снаряд попал. Я напугался очень: маленький был — четыре года, — и глаза неправильные сделались». Теперь вот, когда волнуется, начинает косить. И еще во сне кричит. Надо бы подавать ему на ночь что-нибудь успокоительное. Хотя какое ж это надо успокоительное, чтобы не реагировать на ночные перестрелки...
       
       ДЕНЬ СОРОКОВОЙ
       Мы были в зоопарке!!! Из трех часов, которые провели там, половину просидел у вольера с орангутаном. Орангутан, озверев от людского любопытства, обхватил голову руками и прижался носом к стеклу. Аслан прижался носом к стеклу с другой стороны. Он что-то шептал орангутану, тот прикрывал грустно глаза и бубнил в ответ. Оттаскивать человеческого детеныша пришлось силой, схватив сзади за куртку.
       На обратном пути в вагон зашла профессиональная попрошайка — молодая баба с ребенком и текстом: «Простите, что к вам обращаюсь, муж пропал без вести, детей нечем кормить…». Аслан вскинулся весь, смотрит на меня — дам денег или нет. Когда вышли, объяснила ему про ее промысел. «А зачем ты тогда денег дедушке даешь, который на нашем рынке на баяне играет?» — «Он старый, но все равно не попрошайничает, а работает».
       Аслан любит проводить со мной время на кухне. Выпросит что-нибудь почистить или порезать, обязательно сунет нос в кастрюльку — узнать, что и как. Рассказал о своем способе борьбы с голодом: «Я когда сильно есть хочу, покупаю макароны в пакетике. «Ролтон» называются, знаешь такие? Я их сухими грызу. Ты попробуй — это вкусно».
       На кухонном столе стоит свеча. Иногда вечерами зажигаю ее. Аслан спросил: «Ты такой огонь любишь? А я нет. У нас такой свет два года был. Надоело».
       
       ДЕНЬ СОРОК ТРЕТИЙ
       Вечером пришли гости с детьми. Пацан — ровесник Аслана. Вся детская компания сбилась в детскую комнату. Аслан молча вышел и сел смотреть телевизор. К столу идти отказался. Когда гости ушли, спросила: «Ты чего так упирался? Ужасно неприлично себя вел. Гостей принято развлекать». — «Я с ними быть не хотел, потому что они бы на меня смотрели». — «Конечно, смотрели бы. А как еще общаться?» — «Ты не понимаешь! Я не такой, как они. Вот они бы и смотрели…»
       Перед сном заглянула к пацанам. Они, обнявшись, лежат на диване. Почти не надеясь на согласие — уже поздно, — Аслан просит: «Можно я ему сказку про принцессу на горошине расскажу? Я быстро»…
       
       ДЕНЬ СОРОК ШЕСТОЙ
       Бунт на корабле. Первый учебный день после каникул хотел закосить: «А я не могу идти. Я все тетрадки выкинул».
       Одно мне оправдание — гнев был праведным. Наутро встал первым и пошел в ненавистную школу.
       Вошло в привычку смотреть по телевизору «Новости». Удивительно, но к событиям в Чечне не проявляет никакого интереса. Теракт со взрывом рейсового автобуса прокомментировал так: «Это как раз по дороге мимо нашего дома». События же в Ираке, напротив, вызывают самые живые чувства. «Представляешь, им (мирным жителям) 200 тысяч тонн муки с самолетов сбросили. Они себе лепешек сделают»…
       Парадоксально, но Аслан все больше симпатизирует американцам. Причем степень солидарности с войсками Буша прямо пропорциональна успешности военной операции. «Аслан, но ведь американцы напали на Ирак и погибают мирные люди?» — «Ну и что? Я за американцев, потому что они побеждают».
       Черт знает что! Правда, и воевать мне не приходилось.
       
       ДЕНЬ СОРОК ВОСЬМОЙ
       …Был бы моим сыном, честное слово, отлупила бы.
       Даша заболела, поэтому сегодня утром отправился в школу один. Через два часа пришел: тошнит. Долго сидел в туалете, вроде как рвало. Лег на диван и, провалявшись пару часов с книжкой, попросил поесть. Не дала. К вечеру застала у холодильника с куском (свиной!) колбасы в руках. Вырвала кошмарную пищу из рук еретика и наложила эмбарго на все, кроме сушек.
       Наутро выздоровел и без будильника пошел в школу.
       
       ДЕНЬ ПЯТИДЕСЯТЫЙ
       Позвонили из Грозного. Сказали, что на днях можно будет отправить Аслана обратно с челноками. Он сначала загорелся, побежал сумку собирать. Потом пришел ко мне на кухню. «Я бы не уехал. Я по маме соскучился…»
       Погуляли у Большого театра. «Он что, самый большой в мире?» — «Нет. Просто у нас — самый главный». — «Тогда неинтересно». У служебного входа стояла Волочкова. «Смотри, Аслан, это очень известная балерина». — «Какая некрасивая». Грустное у нас обоих настроение. Даже мороженое в ГУМе не помогло. «А я когда-нибудь смогу здесь жить?» — «Сможешь. Только учиться надо». — «Я буду. Ты мне скажешь, что надо делать, я все-все буду. Я в Грозном больше жить не хочу. Я здесь хочу».
       Я — тоже.
       
       ДЕНЬ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРОЙ
       Сегодня у нас прощальный выходной. Спросили Аслана, куда хотел бы пойти. «На Красную площадь можно?». На месте Аслан решил ввести Димку в курс дела. Показал на Кремль: «Здесь Путин сидит». Дима категорически возразил: «Он не может быть в Кремле. Он в «Новостях».
       Вечером, отсуетившись с последними сборами, позвала Аслана. Встали у окна вдвоем, помолчали. «Ты больше не собирай гранаты. Ладно? И в старый дом стрелять не ходи… и под ноги смотри, чтобы не зацепить чего… сам знаешь… И воду сырую больше не пей…»
       Глажу его по стриженой башке, слезы на макушку роняю. Он повернулся и говорит: «А помнишь, как я шапку снимать не хотел? Правда смешно?»
       
       * * *
       Заканчивали бы вы с этой войной. Сил нет.
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera