Сюжеты

ПОВОРОТ ОТ «ПОКРОВСКИХ ВОРОТ», или НОВЕЙШИЙ САМОМУЧИТЕЛЬ

Этот материал вышел в № 35 от 19 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

После премьеры «Короля Лира» на банкете Михаил Козаков просил прощения у обиженных им актеров В эти дни Михаил Козаков одержим идеей поставить для ТВ «Медную бабушку» Леонида Зорина, пьесу о предпоследних днях Пушкина. Денег, как водится,...


После премьеры «Короля Лира» на банкете Михаил Козаков просил прощения у обиженных им актеров
       

  
       В эти дни Михаил Козаков одержим идеей поставить для ТВ «Медную бабушку» Леонида Зорина, пьесу о предпоследних днях Пушкина. Денег, как водится, пока нету — набрал, говорит, ровно половину необходимого: обещали было еще, да не дали. Банк, славящийся своими презентациями и гастролями зарубежных звезд, поразмыслив, отказал: Пушкин — фигура не первостепенная. А Козакову очень надо поставить «...бабушку».
       Он когда-то ее и поставил — в уже ефремовском
       МХАТе, с гениальным, как утверждают видавшие, Роланом Быковым в роли Пушкина. Однако министр Фурцева вкупе со старыми мхатовцами спектакль запорола: министра пугали аллюзии («про Солженицына»), стариков раздражал Быков. Еще бы! У вахтанговцев в Пушкине — кто? Лановой. А у нас?.. Напрасно пушкинисты Цявловская, Фейнберг, Непомнящий, Эйдельман втемяшивали им, что и пьеса-то хороша, и актер идеально подходит для роли — даже внешне.
       «Тарасова:
       — Понимаете, товарищи, это же Пушкин… Ну как вам объяснить это явление? Вот я, скажем… Если бы я, скажем, увидела Пушкина, я бы сразу в него влюбилась!
       — Вы бы, Алла Константиновна, влюбились в Дантеса, — буркнул я». (Из записей Козакова.)
       Да тогда и бытовала — под видом будто бы реального слуха — шутка. Дескать, слыхали? Поскольку в Вахтанговском Пушкин — Лановой, то Дантеса сыграет Быков…
       Выходит, нынешний упрямый замысел Козакова — что-то вроде реванша?
       Выходит, что так.
       
       Среди родовых проклятий актерского племени два наиболее очевидны. Первое — то, что никого из великих, включая Качалова и Михаила Чехова, — что ж говорить о Гарине и Раневской? — не миновала драма несыгранного. Невоплощенного. Вот и наш Козаков… Да, были юный Гамлет, Сирано, Адуев-дядюшка из «Обыкновенной истории», Кочкарев, Дон Жуан; на ТВ — Фауст, Арбенин; уже недавно — Шейлок, совсем уж вот-вот — потрясающий Лир. Немало. Но где — ау! — его молодой Меркуцио, Глумов? Булгаковские Шервинский или Людовик? Его же Воланд или, напротив, Коровьев? А и Пилат, всю линию коего он только что записал на диск? Может быть, Яго? Несомненно, Кречинский? Актерская кожа ранима, царапины не заживают, как при гемофилии.
       Правда, есть утешение, способное и материализоваться. Мало того, что сам этот скорбный список, почти мартиролог, по-своему содержателен, говоря о диапазоне, но ведь и не сыграв того же Кречинского, Козаков его как бы все же сыграл, отдав в своем телефильме Михаилу Ефремову. Как Дульчина — Олегу Янковскому.
       И — второе проклятие: зависимость от собственного успеха. Да, даже не то, что в отличие от литератора артист зависит от тех, кто его выбирает, — уж Козаков-то, неотвратимо сделавшись режиссером, брал и брал реванш за реваншем. Говорю о другом: допустим, о Бабочкине, заслоненном, поглощенном своим же Чапаевым; об Александре Демьяненко, для зрителей и — что может быть хуже — для режиссеров так и оставшемся Шуриком.
       У Козакова есть свое счастье-проклятье — «Покровские ворота», чей исключительный успех, знаю не понаслышке, его раздражает. Когда по ТВ недавно вновь показали «Попечителей», экранизацию «Последней жертвы», и он просил друзей заново ее посмотреть — чего уж, разумеется, не сделал бы относительно «Покровских…», — я бестактно посожалел: а что ж, мол, не повторят «Фауста» и «Маскарад», «И свет во тьме светит» по Льву Толстому, «А это случилось в Виши» по Миллеру, «Визит дамы» по Дюрренматту, «Безымянную звезду», наконец? (В самом деле, безобразное расточительство со стороны телевидения.) «Может, покажут, когда мне семьдесят стукнет», — грустно предположил мой друг Миша. А это еще не завтра…
       
       Прав ли он в раздражении на успех своего хита, каковое я, возможно, преувеличиваю вслед за ним, но никак не выдумываю? Не прав. Не говоря о том, что с любовью зрителя глупо спорить, тут все справедливо. И то, что вначале фильм был с яростью встречен тогдашним телевладыкой Лапиным, чье могущество подкреплялось его дружеством с Брежневым: «Вы с Зориным не можете сказать: «Долой красный Кремль!» — и делаете такие картины! Это гадость!.. Это какой-то Зощенко!» И то, как встретил фильм козаковский друг Самойлов, откликнувшийся из своего Пярну милыми домашними виршами: «В этом фильме атмосфера / Непредвиденных потерь. / В нем живется не так серо, / Как живется нам теперь./ … Ты сумел и в водевиле, / Милый Миша Козаков, / Показать года, где жили / Мы без нынешних оков».
       Оба — и поэт, и начальник — чутко восприняли, каждый по-своему расценив, признак и привилегию внутренней свободы — легкое дыхание. Не столько самих по себе «оттепельных» 50—60-х (недаром песни Окуджавы, один из этих признаков, звучат в фильме, несколько опередив по хронологии свое действительное появление на свет), сколько мечту о независимости, всегда отличавшую русского интеллигента. Что опять же лучше всех понял ироничный Самойлов: «Не пишу тебе рецензий, / Как Рассадин Станислав, / Но без всяческих претензий / Заявляю, что ты прав, / Создавая эту ленту /Не для прочих м… , / И тебе, интеллигенту, / Слава, Миша Козаков!».
       Собственно, ничего неожиданного (не считая неожиданностей, которыми нас одаряет любой талант) не было в появлении «Покровских ворот» — при козаковском-то чувстве юмора, явленном в «Соломенной шляпке», в «Льве Гурыче Синичкине», в переделке «Тетки Чарлея», при его любовании актерским шалопайством. (Из любимых историй: как красавец и «франчик» Кторов, уже сильно немолодой, идет от подъезда МХАТа сквозь толпу поклонниц и, с безупречно склоненною головой, с неподдельно светской улыбкой, повторяет под нос: «В ж…, в ж…, в ж..!». А очарованным дамам, конечно, слышится: «Спасибо, спасибо, спасибо!».) И сам — мало ль нашалопайничал в прежней жизни?! Но, быть может, тем паче кого-нибудь… Нет, не то чтобы поражу, учитывая весь в целом режиссерско-актерский послужной список Козакова, однако добавлю нечто существенное, процитировав одно письмо.
       Лет двенадцать назад, когда я писал о нем книжку и, находясь в отлучке, потому письменно попросил его высказаться насчет роли Джека Бердена из телефильма «Вся королевская рать» по роману Р.П. Уоррена — о его самой-самой роли, — он ответил, в частности, следующее:
       «…Теперь про Джека Бердена. Он ведь американский Гамлет. Оба, и в первую очередь Гамлет, мои НЕДОСЯГАЕМЫЕ идеалы. Оба умны, добры, оба сознают собственное несовершенство и терзаются этим; оба образованны, оба не делают карьеры и не могут ее сделать. Оба моногамны в любви…
       Гамлет тем не менее чувствует себя человеком № 1 в этой заварухе, именуемой жизнью. Джек — нет. Он в силу все той же рефлексии понимает, что ему нужен рядом человек сильнее, действеннее его самого, и он ищет его в Хозяине, как я искал в Ефремове, в Эфросе. Поэтому так страшны у ведомых разочарования в ведущих. (К слову: вот почему Козакову, практически сорежиссеру фильма, было важно уговорить сыграть роль Хозяина, губернатора Вилли Старка, легендарного Павла Луспекаева, который его восхищал безгранично. К несчастью — для фильма и Козакова — тот умер во время съемок. — Ст. Р.)
       … Джек был как личность, как человек много, много выше, сильнее, умнее и т.д. — меня. У меня есть его черты — но я, увы, не он. Его анализ себя не саморазрушителен; мой, за исключением редких часов эйфории, стал с годами болезненным, ибо главный счет у меня — к себе, и я не могу, как ни стараюсь, его оплатить. Мой самоанализ парализует меня… У меня такое ощущение, что от страха перед жизнью я просто-напросто окончательно поглупел, хотя ведь дураком себя не считал, но теперь и в этом засомневался. Я хотел бы быть Джеком, но вижу теперь трезво и ясно, что кишка тонка… О Гамлете и не заикаюсь…
       Говорю это Тебе как на духу».
       (Симпатичная привычка интеллигента: в письмах, коих у меня множество, обращаться к собеседнику с заглавной буквы: «Ты», «Тебе».)
       Каков?
       «Новейший самоучитель» — так в «Мудреце» Островского подписал гусар-шалопай Курчаев свою карикатуру на дядюшку-дурака. «Новейший самомучитель» — мог бы подписать Козаков этот безжалостный автопортрет.
       Линия его жизни — на удивление ломаная; просятся на язык однокоренные слова: «разлом», «перелом», порою даже — «надлом». Будучи по природе — и отчасти вопреки зависимой актерской профессии — не только самомучителем, но и самостроителем (ежели в данном случае одно можно оторвать от другого)…
       Кстати, стоп. Подчеркиваю «само» во втором из слов, слегка оспаривая легенду о детстве, словно бы навсегда обеспечившем сугубую интеллигентность, а то даже и избранничество. Как же иначе, если в доме отца бывали Ахматова, Зощенко, в честь которого и назвали младенца; друзьями дома были Шварц, Эйхенбаум, Мариенгоф?.. То есть да — бывали и были, но не стоит лепить скульптурную группу: скажем, Ахматова — и вдумчивый, тихий, благоговейно внимающий мальчик, прямо Мария у ног Христа. Мальчик был как мальчик, балованный, эгоцентричный, и тут уж вышло скорей по тому же Давиду Самойлову: «И это все в меня запало, / И лишь потом во мне очнулось».
       Так вот, будучи самомучителем-самостроителем, Козаков, на привычно-поверхностный взгляд, порядочно наглупил, наломал дров.
       Еще юным выпрыгнув из родного гнезда, из МХАТа, чье училище окончил и где его ждали с ролями, ушел к «чужому дяде» — к Охлопкову, чтобы сыграть Гамлета. Сыграв и прославившись, опять бросил надежное место и вопреки уговорам («Вам что, Миша, нужно, чтобы прибавили зарплату? Говорите прямо. Прибавим») — к сверстникам, в «Современник», где долгое время маялся на положении ефремовского дублера. Стал и там первачом, но годы спустя не смирился с инерцией, настигавшей этот славный театр. Затем был период на Малой Бронной, главные роли в великих эфросовских спектаклях — и… Угадали. Уход. Разрыв.
       А пресловутый отъезд в Израиль (сразу после показа «Тени» с ее горько аукнувшейся финальной фразой: «Аннунциата, в путь!»), который я, признаюсь, воспринял как личное горе!.. Даже не столько из-за самой по себе разлуки: времена уже были не те, в которые мы провожали, скажем, Наума Коржавина (и когда тот, уходя от нас в «Шереметьеве», мелькнул поникшей спиною в последний раз, мы со стоящим рядом поэтом Володей Корниловым разом подпрыгнули, чтобы еще мгновение видеть Эмкину спину. И Володя сказал страшное: «Как в крематории»). Нет. Не верилось, что Козаков проживет без российского зрителя, эгоистически выражаясь, без нас.
       Хотя… Ведь и там создал свою антрепризу, написал превосходную книгу… Неисправимый самостроитель.
       Неуживчивый, скверный характер? Радостно добавляю: да попросту сволочной, и легкость такого моего заявления оправдана тем, что таковым же Козаков считает и мой нрав. Так что весьма понимаю слухи, долетавшие из театра имени Моссовета, когда шли репетиции «Короля Лира»: стоном, мол, стонут от Козакова. Да и он сам, говорят, на послепремьерном банкете, пришедшемся на пасхальную ночь, по-христиански смиренно просил прощения у обиженных.
       Покойный критик Александр Свободин, также козаковский друг, писал, что тот агрессивен в общении и в пробивании излюбленных мыслей, добавляя, что за этим — «обезоруживающая детская неуверенность» (см. письмо про Джека Бердена). И — ох, до чего же это испытано, особенно если в застолье собирались говоруны вроде Натана Эйдельмана и меня, имярека, — пробиться сквозь нас было непросто, и я с ностальгическим, потому и отчасти печальным смехом вспоминаю глаза нашего Миши, полные страдания и упрека…
       Ну, так это шуточки. А добавив к словам «перелом» и «разлом» еще и «надлом», знаю, что говорю.
       
       Еще один «документ» — доверенные мне странички дневника 80-х годов; естественно, цитирую с позволения автора.
       «Теперь мне до конца ясно, что я очень слабый, трусливый, малограмотный, пустой человек, дилетант в деле, которым занимался всю жизнь, которому почему-то, неизвестно почему, кое-что удавалось… Так я пришел к режиссуре. И вот теперь КРАХ. Навсегда? Не знаю. Сейчас кажется, что теперь уже навсегда».
       Мало того — да, представьте, даже этого мазохизма мало.
       «Вчера и сегодня я думал, что в моих прежних работах уже была и просвечивала тема сумасшествия. Даже в комедии «Покровские ворота» Хоботова упрятывали в больницу, трактованную мною как веселая психушка».
       И дальнейший перечень: героя «Безымянной звезды» считали как бы помешанным. А Фауст, Арбенин? «Ну, а теперь Германн и я сам. Что это — тоже цепь случайных совпадений?.. Ведь и Гамлет, с которого я начинал, на грани истинного сумасшествия».
       Теперь-то невозможно не вспомнить и безумного Лира…
       Требуются пояснения.
       В 1983 году Козаков напечатал статью «Почему я не рискнул снимать «Пиковую даму». Когда четырьмя годами позже появилось интервью, озаглавленное: «Почему я вернулся к «Пиковой даме», запахло юмором, если даже и черным.
       Рассказать — лишь немного погодя — о том, «как я все же так и не снял «Пиковой дамы», во второй раз прервав работу на полпути», у него уже не хватило сил. Произошел нервный срыв.
       В основе «краха» был кошмар отечественного кинопроизводства, впрочем, не помешавший двум более покладистым режиссерам оба раза довести работу до конца (о художественных результатах с деликатностью промолчу). Главным, однако, стало ощущение невозможности адекватно снять загадочнейшую из пушкинских вещей; ощущение, которое вначале и подстегнуло надежду совершить невозможное.
       Безумие? О да — в высоком, творческом смысле, превозмогающее даже трезвость умного человека, которому, кажется, следовало бы понимать, что невозможное — невозможно. Ту трезвость, которая в другом случае побудила полускандально уйти из спектакля Эфроса по «Мертвым душам», отказавшись играть самого автора поэмы — Гоголя, гения. До сих пор не решусь разобраться, насколько был прав или не прав Козаков, взрывая спектакль своим непокорством. Помню свой телефонный разговор с Эфросом, его усталый голос, без злобы сетующий на то, что «Миша все силы тратит на разрушение спектакля» (увы, так и не сложившегося), и даже странную в этих устах просьбу «повлиять на Мишу». Как будто подобное было возможно на сей раз.
       Вспоминать, так вспоминать: был случай, когда меня снова просили «повлиять», и это одно из моих любимых воспоминаний.
       Год 1985-й, черненковский, суперзастойный, особенно унизительный — до тоски. Мне звонит тогдашняя жена Козакова Регина:
       — Стасик, я прошу тебя поговорить с Мишей. Завтра, на своем концерте в ЦДРИ, он хочет прочесть «Реквием» Ахматовой.
       Неужели нынче надо уже пояснять, что это значило в те годы? Правда, Козаков решался время от времени публично читать своего любимого и тогда еще вовсе не широко известного Бродского, но — «Реквием», за одно хранение коего в рукописи еще недавно, я знаю, сажали!..
       Что ж, как не понять тревоги любящей женщины. Звоню:
       — Ты понимаешь, что это тебе может грозить в лучшем случае прекращением всех выступлений?
       — Понимаю.
       — А то, что, если это случится, уже будет невозможен обратный ход? Нельзя будет каяться и просить прощения?
       — Я все понимаю.
       И на следующий вечер гордо любуюсь тем, как он, бледный от значительности происходящего, читает «Реквием». Замечательно! (Впрочем, по-моему, вообще никто лучше его не читает поэзию — правда, в этом смысле меня поразила позже еще Светлана Крючкова.) И как пестрый зал, с немалым процентом завмагов и парикмахерш, проникается волей-неволей сознанием этой значительности…
       Авторское самолюбие? Почему бы и нет. Сладость риска? Для мужчины — нормально. Но главное — ему это было необходимо, чтобы не опротиветь себе, чтобы не чувствовать себя оскорбительно несвободным. Без этого — о каком «легком дыхании» можно говорить?
       
       И вот — «Король Лир», к которому Козаков начал путь Гамлетом, что для символики слишком прямолинейно, однако же факт. И, переходя к этой его роли, испытываю профессиональную растерянность.
       Может быть, потому, что потрясение — до физического, буквального смысла — слишком свежее. Может, и потому, что надо найти повод для отдельного разговора обо всем в целом спектакле: попробуй отодрать заглавную роль от цветной тени Лира, его полудвойника Шута, блестяще сыгранного Евгением Стычкиным.
       Хотя, вероятно, дело отчасти в другом. Вдруг соображаю: все, что я рассказал о Козакове, вплоть до этих строк, — как раз о его Лире. Не только о пути к этой роли, который не может не быть мучительным, но и о пути, совершаемом самим шекспировским королем. Он, являясь в трагедии старцем, словно бы еще по-юношески своенравен и самонадеян, деспотичен, как деспотична сама молодость, для которой в формуле «я и мир» ударение на «я». И — через обиды, предательства, отчаяние, через безумие — приходит к пониманию самого что ни на есть сущего.
       Вообще-то Козаков по характеру своего холодного темперамента — что никак не должно выглядеть уничижительно: «холод» означает склонность к анализу и рефлексии — не раз оказывался в роли и положении Наблюдателя. Так, между прочим, и именно с большой буквы, назван — не им, а Островским — персонаж, которого он взялся сыграть в поставленных им «Попечителях» («Последняя жертва»). Но еще раньше он сыграл это в одной из своих лучших ролей, в старшем Адуеве из «Обыкновенной истории»; в прекрасном спектакле «Современника», не в укор театру, вина за неуклонное освинение юного либералиста-максималиста возлагалась прежде всего на «обстоятельства». И лишь герой Козакова, может быть, еще не вполне осознанно для самого артиста, был поставлен в положение осознающего — и слабость поджилок прекраснодушного племянника, и заодно судьбу козаковского (и моего) поколения. Во всяком случае, тех из нас, у кого и вправду кишка оказалась тонка.
       Так и пошло. Кочкарев в «Женитьбе», вдруг осознавший тщетность своей энергии. Дон Жуан, у кого самоанализ задушил даже самую непосредственную из страстей. Арбенин как (наблюдение не мое) предвидение Печорина. И т.д. И вот, смею предположить, в нынешнем козаковском Лире впервые… Нет, не так, был еще Фауст, был страстно-трагический Шейлок — наблюдения с умной, страдательной, но стороны превратились в непосредственное страдание. Вошли внутрь души, стали ее кровотоком.
       Этот Лир, несмотря на свое осовремененное одеяние, что уже вошло в театральный обычай, напоминающий стариков с полотен, скажем, Рембрандта; он, в ком мощно изображена сама по себе немощь; величественный в самые рискованные минуты, когда он, сошедший с ума (а не стыдно произвести и снижающее «спятивший»), голоногий и в терновом венце, то ли Христос, то ли пьяный Силен, когда он даже комичен, — этот самый король Лир нестерпимо интересен мне как фигура… Сказать ли: современная?
       Можно сказать и так. Тем более вдруг понимаешь: у Шекспира — ситуация той самой гражданской войны, чей призрак пугает нас по сей день. В самом деле — вот оно, расколовшееся «гражданское общество», смута; враждующе распавшиеся союзы и семьи: брат, идущий на брата, дочери, отрекающиеся от родного отца. И все же коли уж эксплуатировать понятие «современность», то в несравненно более широком смысле.
       В том, какой в разговоре со мною затронул сам Козаков.
       Он, повторяю, начинавший Гамлетом и долгие годы мечтавший о роли Лира, заметил: «Гамлет» — пьеса как бы новозаветная, в то время как в «Короле Лире» воплощен Ветхий Завет с его мрачным и грозным величием. Пробуя расшифровать слова, брошенные им вскользь, размышляю: а мы, нынешние, понимая «нас» опять-таки широко, как весь мир христианской цивилизации, не шагнули ли вспять — от ясного смысла Нагорной проповеди в эпоху, когда сама справедливость пробивается сквозь жестокость и хаос, порою при помощи именно что жестокости? Или это означает, что человечеству и народам пришла пора начинать с азов нравственности — настолько она, нравственность, затерялась в «заварухе, именуемой жизнью»? И ей, нравственности, дабы стать и остаться собою, необходимо пройти тяжелейший, самомучительный путь становления и осознания?..
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera