Сюжеты

ДОМ, ГДЕ ОТМЕНЯЮТ ПРИГОВОРЫ

Этот материал вышел в № 36 от 22 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Так не бывает, но под Псковом возрождают к жизни безнадежных Вика Ивлева — знаменитый фотожурналист. Она рыжая, растрепанная, невысокая и худенькая. На Ленинградский вокзал прибежала с огромным мешком благотворительной одежды всего за пару...


Так не бывает, но под Псковом возрождают к жизни безнадежных
       

  
       Вика Ивлева — знаменитый фотожурналист. Она рыжая, растрепанная, невысокая и худенькая. На Ленинградский вокзал прибежала с огромным мешком благотворительной одежды всего за пару минут до отхода поезда. Объяснила: для нее этот поезд — такая же привычная часть жизни, как метро: «Ты ведь не боишься опоздать на метро». Три года из месяца в месяц она садится в плацкартный вагон и утром, за два часа до Пскова, сходит в Порхове. Еще двадцать минут — и она в Бельском Устье. Чаще она едет одна, в сумках — лекарства, одежда. Иногда с ней едут врачи, хорошие врачи. Вика приходит к ним на работу и говорит, что нужна помощь. Там, в Бельском Устье, за два часа до Пскова, живут больные дети. Слабоумные…
       
       В Бельском Устье есть усадьба князей Гагариных, яблоневые рощи и старые дачи. Неподалеку от усадьбы — старые казармы психоневрологического интерната. Проезжая мимо, дачники обязательно сворачивают к главному корпусу и оставляют яблоки детям.
       В приемной директора меня ждет приятная неожиданность — седовласый красавец Литвинов, чиновник Псковского областного управления соцзащиты, странно оказавшийся в одно время со мной в Бельском Устье. Мы мирно беседуем: да, есть проблема, да, бедные дети... Но когда в дверях появляется психолог Татьяна Капустина, на урок которой я приехала, этот Бельмондо псковского розлива вдруг преображается. Презрительно отправляет из приемной Капустину. И, выпятив грудь, становится поперек моей дороги, чтобы не пустить меня на урок. «Кто такая Капустина? Она вообще не учитель!» Я начинаю понимать, что Капустина, о которой мне рассказывала Вика, — настоящий Учитель.
       На уроке Татьяна Николаевна учила ребят… играть. Задача: войти в игру других детей, когда они тебя «в упор не видят».
       — А чо, вы меня не хочете брать? — у классной доски басит дылда Сергей.
       — Пожалуйста, возьмите меня в игру! — поправляет Сергея Татьяна Николаевна.
       Их надо учить простым, самым простым навыкам. То, что здоровые дети постигают, не замечая, для этих, «неадаптированных», — премудрость.
       Татьяна затевает маленькую викторину. Победителю дарит значок. Объясняет, что в любой игре можно выиграть. И проиграть. Говорит о картах и играх на деньги. Она из урока в урок будет говорить им о таких вещах. Это будут маленькие, но постоянные и очень важные уроки предостережения.
       Эта русская красавица Капустина — профессиональный психолог. Впервые попала в интернат три года назад. После чего оставила среднеобразовательную школу и обычных детей.
       Она боится, что попала сюда поздно: вот этим ребятам сейчас по пятнадцать, и до пугающего совершеннолетия остается очень мало времени. Коррекция — штука долгая, а надо успеть.
       Понимаете ли, в чем дело… Почему ей необходимо успеть…
       Это неплохой интернат, если сравнивать с другими. С приходом нового директора Геннадия Филькина у детей Бельского Устья сейчас, кроме сна и еды, в режиме дня появились кружки, занятия, библиотека, праздники! Есть тренажерный и музыкальный залы, прилично кормят, есть хорошие педагоги. Детям, которые попали сюда, можно сказать, повезло. Но во всех заведениях подобного типа есть один существенный недостаток. Отсюда нет выхода. В фигуральном, конечно, смысле. Ворота есть, а выхода в нормальную жизнь — нет.
       Всем, кто достигает совершеннолетия, светит взрослый ПНИ, то есть дурдом. Компания безумных уголовников и престарелых сумасшедших. И детдом для слабоумных, и взрослый ПНИ — элементы системы социальной защиты населения. При всей идейной гуманности системы она ничего не может предложить этим не самым счастливым детям, кроме пожизненной изоляции.
       Поэтому Капустина и Ивлева спешат.
       Они оказались здесь примерно в одно время. Виктория приехала с одним благотворительным фондом. Директором интерната в то время был строитель Потрашков. Он был хорошим человеком, обыкновенным российским руководителем обычного нищего детдома. В голодные времена ходил по деревне, просил у крестьян хлеба для детей. Молча горевал. Все видел, все понимал, жаловался Вике: не все же так запущены, чтобы жить в «психушке»! А Виктория, выслушав его, помогла составить письмо в Министерство здравоохранения с одной только просьбой: обследуйте детей! Потрашков подписал. Ивлева повезла письмо в Москву…
       В интернат прибыла почтенная комиссия докторов из НИИ психиатрии. В течение недели обследовала 57 воспитанников. Московские врачи пришли к выводу: у половины детей диагноз может быть изменен на более легкий, не предполагающий нахождения в Бельском Устье и дальнейшего перевода во взрослый психоневрологический интернат для взрослых. У троих детей состояние определили как «низкую интеллектуальную норму». НОРМУ!
       Эти выводы звучали как отмена приговора.
       Правда, была одна оговорка: время для реабилитации упущено...
       
       Катя — невысокая, крепкая девочка восемнадцати лет — показала мне Порхов, а потом повела в свой новый дом. Называется он громко: «Социальная гостиница «Виктория», а на самом деле это трехкомнатная квартира в обычном доме.
       Катю бросила мама в семимесячном возрасте, и с той поры Катя опровергала хрупкость человеческой природы. За плечами — коррекционная школа, ПТУ, профессия овощевода, потом вдруг — Бельское Устье и психоневрологический интернат, куда ее направили со справкой «в связи с отсутствием жилья» (случай, интересный не врачам, а прокурорам). Но куда денешь желание жить?
       Практичный взгляд на мир, наверное, помог ей устоять на этой земле. «В Бельском Устье мы ничегошеньки не делали. Ели, спали по звонку. Я говорила Потрашкову: «Давай хоть овощи сажать!».
       И на детдомовской земле выросли редиска и огурцы. Катя, правда, свой урожай так и не собрала. В те дни Вика возила ее в московскую клинику оперировать закрытый от рождения глаз. Она же сделала так, чтобы Катя вернулась не в Бельское Устье, а сюда, в новый дом.
       Кроме Кати из интерната вытащили Марину, Сережу, Диму, Рому и Колю. Все они ходят на работу, девочки окончили курсы народных ремесел в местном музее, плетут из трав сувениры для туристов. Они получают зарплату и положенную им как инвалидам пенсию. На жизнь этого хватает. Приходят с работы, возятся по дому. Впрочем, с ними постоянно живут воспитатели — четыре простые порховские женщины. Не педагоги, а почти мамы. К полной свободе ребята еще не готовы.
       По дому дежурил смуглолицый и симпатичный Димка. Он встречал нас как гостеприимный хозяин. Обычно гостей развлекают семейными фотографиями. У Димки семьи нет, и, пока на кухонной плите подходили макароны, он занимал меня своими рисунками. Аисты, кувшинки, озеро… «Нравится?» — спросил он. «Очень», — честно ответила я. Димка уже год ходит в художественную школу. С рождения, в пространстве, ограниченном стенами интерната, для него и время текло очень медленно. Всего год назад его, восемнадцатилетнего парня, провожали и встречали воспитатели «Виктории», чтобы не заблудился в Порхове. В будущем ему тоже грозил дурдом.
       Макароны Димки-пейзажиста есть было невозможно. Но ведь всего год назад, в «Виктории», эти дети в первый раз видели чай в упаковке, а не в стакане… «Вкусно», — сказала я. И сама не знаю, соврала или нет…
       
       Очень хочется, чтобы эти героические женщины все успели. Они, конечно, не одни в каком-то враждебном окружении. Они просто первыми решились изменить сложившуюся ситуацию. Есть и единомышленники, и друзья, и даже люди, помогающие деньгами, как Леша Михайлюк, молодой бизнесмен из Москвы. И это не какие-то безумцы-новаторы. Это нормальные, приличные люди. В конце концов «добро» на эксперимент дали местные власти и московские чиновники. А это для них — риск.
       Система не предполагает такого решения. Она, повторюсь, замкнута. Поэтому областной чиновник, неглупый и ответственный, в общем, мужик, примчался опекать столичного журналиста. Ему боязно, что в подведомственном учреждении дуют какие-то новые ветры. Чиновники в Пскове осторожны в оценках: «Это всего лишь эксперимент, о результатах говорить рано». Да, это редчайший, если не единственный, опыт подобного извлечения детей из психиатрической системы в родном государстве. Да, есть опасения: что же будет с ними дальше?
       Но первая же авторитетная комиссия, приехавшая в психоневрологический интернат, сразу установила, что более двадцати детей находятся здесь зря. Этим детям нет нужды отправляться в учреждения, где не бывает помилований и президентских амнистий. Наоборот, им светит НОРМАЛЬНАЯ человеческая жизнь. Так зачем же этому эксперименту мешать? И во имя чего сохранять сложившуюся «систему»? Чтобы не беспокоить чиновников? К чертям собачьим такую систему и таких чиновников…
       
       P.S. Последний звонок из Порхова. Капустина сообщила: бузит Катя. Затеяла ссору с воспитателем, переругалась со всеми и сбежала в Петербург. К мальчику. Вернулась и заявила: «Снимаю квартиру и буду жить отдельно…».
       Что интересно: сняла квартиру и живет отдельно. В «Викторию» приходит только в гости.

       


НАШ КОММЕНТАРИЙ
       
       Откуда столь высокий процент (10—12) профессиональных ошибок? А все очень просто. Любой врач при постановке диагноза пользуется не только своим личным опытом и знаниями (факторами достаточно субъективными), но и данными анализов, инструментальных методов исследования и пр. (факторы достаточно объективные). В психиатрии эта роль отведена тесту Векслера — универсальному набору психологических субтестов, позволяющих количественно (в баллах) оценить уровень развития интеллекта. Поразительно, но подобное исследование не проводилось НИ С ОДНИМ из воспитанников Бельско-Устьенского детского дома (и навряд ли эти дети исключение) при прохождении ими медико-социальной экспертной комиссии, которая по закону рекомендует перевод ребенка в психоневрологический интернат. Видать, нет на то соответствующей инструкции, соответствующего министерства. Кстати, о министерствах. В нашей по-чиновничьи упорядоченной стране детьми занимаются два министерства – здравоохранения и образования. Все дети-сироты в возрасте до трех лет попадают в Дома ребенка Министерства здравоохранения, после этого до семилетнего возраста содержатся в детских домах Министерства образования и идут учиться в общеобразовательные или коррекционные школы того же министерства. А что делать с теми, кто «не тянет» в коррекционной школе, портит радостную картину труда и быстрых темпов? Вот их-то Министерство образования, признав необучаемыми (термин!), и выпихивает в объятия нового фигуранта – Министерства социальной защиты. Ну а как их здесь «защищают», видно из нашего материала.
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera