Сюжеты

ВСЕ ВРЕМЯ ПОДАЮ СИГНАЛЫ SOS

Этот материал вышел в № 36 от 22 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Записки на листке из бортжурнала Я нашел на посту пустой бланк журнала. Начал в нем писать. Буду писать, пока шарик в ручке не кончится. Может, это никому и не надо, но так мне легче, как оказалось. Я — Попов Павел Леонидович, 19… года...


Записки на листке из бортжурнала
       

   
       Я нашел на посту пустой бланк журнала.
       Начал в нем писать. Буду писать, пока шарик в ручке не кончится. Может, это никому и не надо, но так мне легче, как оказалось.
       Я — Попов Павел Леонидович, 19… года рождения, боевой номер — 5-105-21, осталось служить полгода, то есть мне 20 лет.
       17 ноября, на семьдесят вторые сутки похода, в 6.30 утра я сидел в своей вэхаэлке (ВХЛ — боевой пост в десятом отсеке), когда услышал, как центральный объявил: «Аварийная тревога! Пожар в девятом и восьмом отсеках!».
       Я открыл дверь поста и выскочил наружу. Вахтенный — матрос Рзаев Рустам — исчез, слинял, скорее всего, потому что дверь в девятый только на защелке, и через нее уже дым сочится. Я закрылся на кремальеру и еще на болт, чтоб ко мне чуть чего не прорвались. Потом пошел докладывать в центральный: «Десятый к бою готов! В отсеке только Попов».
       Мне сказали: «Есть!».
       Потом я, как и положено по РБЖ (руководству по борьбе за живучесть), включился в ИП (изолирующий противогаз) и в соответствии с книжкой «Боевой номер» начал замерять содержание угарного газа в отсеке. Замерил: три ПДК (предельно допустимые концентрации). Все это я доложил в центральный. Но там творилось невообразимое, и мне никто не ответил.
       Потом лодка всплыла в надводное, после чего погас свет — видно, рухнула защита реактора и мы сели на батарею. Горело только аварийное освещение, а потом и оно погасло.
       Когда это случилось, я успел посмотреть на часы: 6.55.
       «Каштан» центрального не работал. Не смог я связаться и с пультом, и по телефону, и по аварийному телефону. Наверное, все выгорело.
       А между тем температура в отсеке повышалась. Стало трудно дышать в маске противогаза. Да и говорить в ней по телефону — одно уродство. Правда, он не работал.
       Я решил держаться, для чего (сперва на ощупь, а потом сообразил и нашел аварийный фонарь) загерметизировал все клапана на переборке, по которым и практически, и теоретически ко мне может прорваться дым. В маске очень тяжело стало. Пот глаза заливает. Еле успел в трюм прыгнуть, чтоб охладиться.
       Перед этим я посмотрел на глубиномер — мы были в надводном.
       А пожар бушевал. На верхней палубе отсека невозможно стоять, даже через тапочки жжет.
       Я маску с лица тогда сорвал — невозможно. Но дыхание задержал, да и глаза щипало. Бегом в трюм.
       Я в него сразу пустил воду, чтоб мне по шейку было, и нырнул.
       Не знаю, сколько там просидел, потому что часы на руке от воды встали.
       Это все я пишу задним числом, чтоб вы не думали, что я чокнулся и всюду с журналом бегал.
       Через сутки, кажется, температура начала спадать. А так я в воде, как в кипятке, сидел и периодически нырял, чтоб голова остыла.
       Тихонько стал вылезать из трюма наружу. Глаза щиплет — дым все же прорвался, но предметы вокруг видно.
       По приборам — давление в соседнем отсеке повышенное, но это из-за пожара.
       Я решил дать в отсек воздух из системы ВСД (воздух среднего давления), а то из соседнего мне всякая дрянь непонятно как просачивается. Дал воздух от пневмоинструмента и так сравнял давление с соседним отсеком. У меня давление повысилось. Стало две атмосферы избыточного.
       А до этого я замерил угарный газ, углекислый газ и кислород, потому что как себя поведут приборы и что они покажут при давлении — я не знаю. Угарного газа оказалось 100 ПДК, но это, кажется, вранье: я бы давно сдох. А углекислоты, как ни странно, всего 0,5 процента — тоже, наверное, вранье. Кислорода — 23. Это хорошо.
       Посмотрел на время — на посту есть часы. 12 часов. Только чего — дня или ночи — не знаю.
       
       Пытался стучать по всему, что под руки подворачивалось. В ответ — тишина.
       Нашел термометр. Но он, кажется, тронулся: показывает 80 градусов.
       А до этого я придумал вот что. Чтобы немного защитить себя от угарного газа, я снял с запасной кассеты для фильтров пластиковый мешок и надел его на голову. Потом вскрыл банку регенерации, достал из нее все пластины и развесил их по отсеку. И еще взял одну пластину в руки и сунул себе под мешок. Держал ее так, дышал на нее и всюду с ней ходил.
       Потом, когда успокоился, почувствовал, что я ничего не ел и не пил. Нашел воду в аварийном бачке и еду. Там было десять банок тушенки, сгущенка. Нашел десять банок сухарей — черных сухарей, это как подарок. Я даже сказал Богу спасибо.
       Я сейчас это пишу и думаю, что Бог все-таки есть. Жаль, что я не знаю ни одной молитвы, конечно, но вот что странно: я как сказал только: «Слава богу, есть еда, не все из аварийного запаса разворовали, сволочи», — так мне легче стало. Я даже проверил: сказал про себя только одно слово — «Бог» — и мне сразу хорошо, и я понял, что прорвусь, несмотря ни на что.
       Конечно! А что мне еще остается?
       Мы так и находимся в надводном. Но вот что странно: оба вала вращаются. Когда всплыли, был такой момент, что они замерли. А теперь опять пошли. Или мы идем в надводном? Это лучше всего: значит, живые есть. Хотя на чем мы идем — это еще вопрос. Но, может, нас взяли на буксир и за ноздрю тянут. Или нас тянет течением — это хуже.
       Есть ли на корабле люди? Я это пытался выяснить всеми силами. Все сигналы, что на переборке нарисованы, перестучал. В ответ — молчание.
       Решил, чтоб не сойти с ума, нести вахту. Тем более что температура начала медленно, но спадать. Тогда-то я и нашел журнал и записал свои впечатления.
       Периодически говорю Богу спасибо, потому что меня это укрепляет.
       
       Решил начать несение вахты с осмотра отсека на тот предмет, есть ли протечки воды. Их не оказалось. Потом все время следил за давлением у себя и в соседнем — там оно постепенно падало, и через сутки после того, как я стал вести отсчет времени и назвал это первыми сутками, уже можно было дотронуться до переборки, и рука все-таки терпела.
       Температура в отсеке тоже снизилась и даже по тому чокнутому градуснику составила 60 градусов.
       Валы вращаются. Я думаю, что это не течение и нас все же волокут. Хочется так думать. Стучал — ничего.
       Я записал сам себе задание: стучать во что бы то ни стало. Решил стучать еще и по кислородным трубопроводам (я их, кстати, тоже перекрыл), и по углекислотным — они тоже до шестого отсека.
       Вообще корма живет с шестого отсека, а нос — с первого до пятого. Не достучаться. Но я все равно стучу. Я спросил у Бога: стучать? Он мне ответил: да. То есть не совсем у Бога, я спросил у себя, и ответ пришел от меня же. Но когда я думаю, что это все он, то мне легче.
       Да, мы же в надводном. Хочется, конечно, люк десятого попробовать открыть. А вдруг открою — и сразу на свежий воздух? Но люк десятого — это такая сволочь, его только старшина команды трюмных у нас умеет открывать напополам с кувалдой. У меня же отсек под давлением, с люком будут сложности: давление надо сравнивать, а я тут подсчитал, что если по штатному — то я его неделю равнять буду. А если не равнять, то крышку люка вырвет и меня по ней размажет.
       Я научился действовать в темноте. Экономлю фонарик. Разобрал несколько манометров, снял с них светонакопители. У меня их с десяток. По отсекам теперь хожу так: на голове полиэтиленовый мешок, под ним в одной руке я держу пластину регенерации, в другой — гирлянду светонакопителей, на поясе у меня фонарик. Если увидеть со стороны, то я, наверное, на чучело похож.
       Содержание вредных примесей все равно измеряю. А вот кислород мне больше не замерить — батарейки сели. Но у меня еще нетронутых десять банок регенерации, а это мне на шестьсот сорок часов.
       Меня беспокоит только угарный газ. Последний мой замер — 50 ПДК, вранье, конечно, или я что-то не так делаю. Трубок на высокие концентрации угарного газа у меня мало — всего четыре осталось. Решил мерить раз в сутки.
       Вода нигде не просачивается. Нырял в трюм — у меня там теперь ванна. В туалет хожу в гальюн — на мой век его хватит.
       Написал в журнале дату: 20 ноября. Так выходит по моим расчетам. После аварии прошло трое суток. Изменений никаких. Еду я растягиваю. Все время хочется пить. Болит голова, но я ее охлаждаю. В отсеке 45 градусов. Теперь у меня давление выше, чем в соседнем, и постепенно падает. Там — полторы атмосферы, у меня — меньше двух. Падает.
       У меня в стержне мало пасты, и потом от температуры, наверное, или от перепадов давления, что ли, она немного потекла. Надолго ли хватит? Но я придумал: когда закончится паста, я буду просто шариком писать без пасты. Шарик будет корябать страницу, а потом, если надо будет прочитать на поверхности, повернул лист и с той стороны заштриховал карандашом — и буквы проявятся. Мы так в детстве играли, теперь вот пригодилось.
       
       Пошли пятые сутки. Стучу — ноль эмоций. Уже просил Бога, чтоб меня услышали. Он мне сказал, что я достучусь. Чушь, понятно, но я верю.
       Концентрация угарного падает. Я всюду вешаю пластины регенерации, ем сухари. За бортом вода восемь градусов. В отсеке — сорок. Столько времени прошло, а все еще жарко.
       Сегодня решил съесть тушенку: жалко, вдруг она испортится. Съел — ничего. Вода у меня стухла, но я теперь из цистерны питательной воды пью. Там получше.
       Тушенку съел всю. Сгущенку оставил — что ей сделается. Стучал. Вода не просачивается. Крен и дифферент в норме. И самочувствие у меня хорошее — все в своем колпаке хожу. Спросил у Бога: мне ходить так? Он сказал: да.
       Разобрал старый серебряно-цинковый аккумулятор. Вытащил пластины. Почистил. Интересно, что из них серебро? Это мне для воды надо. Я положил и то, и другое по очереди в воду, настоял и отпил. Там, где вкуснее, посчитал, что это серебро. Проконсультировался с Богом. Он подтвердил.
       Уже неделю так живу. Стучу — безрезультатно. У меня кончилась паста в ручке. Все обыскал, вдруг где еще завалялась, — нету. Несу вахту. На сон я себе отвел немного времени. Завел себе порядок: прошелся по отсеку, замерил — покимарь немного, потом посмотри на часы. Чтоб не потерять счет времени. Уже привык так спать. Первые пять суток вообще не хотелось. Да и сейчас это сном вряд ли можно назвать.
       Стучу через каждые полчаса по три минуты. Все время подаю сигнал SOS.
       Азбуку Морзе я вспомнил, как это ни странно. Учил когда-то, да забыл, а сейчас всплыла. Я теперь на кингстоне поэмы выстукиваю. Так, для себя.
       Прошло десять дней. Иногда такое на меня накатывает… Но я теперь — сразу к Богу, а он мне: терпи, все получится.
       От нечего делать жизнь свою вспомнил. У меня мать и бабушка. Там, чуть чего, передайте, что у меня все было хорошо и я не мучился.
       Сегодня двенадцатые сутки, как я один. Решил отметить это дело. Открыл сгущенку. Вкусная.
       Сходил потом искупался — нырял в трюме.
       Двадцатые сутки. Бог, а ты есть? Он говорит: да. Я тоже так думаю.
       
       Его достали через месяц, когда пришли в базу. Тогда-то и обнаружилось, что в последнем отсеке кто-то стучит. Он почти ослеп, был весь седой, а к себе прижимал листок из журнала…
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera