Сюжеты

ФОРС И МАЖОР В ОДНОМ ЛИЦЕ

Этот материал вышел в № 37 от 26 Мая 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Леонид ПАРФЕНОВ — о деталях, истории и телевидении О Парфенове можно говорить много, но в то же время не сказать ничего – неуловимый какой-то образ. Однако он свое слово в телевидении сказал – создал ТВ имени Парфенова. ТВ — новое,...


Леонид ПАРФЕНОВ — о деталях, истории и телевидении
       

   
       О Парфенове можно говорить много, но в то же время не сказать ничего – неуловимый какой-то образ. Однако он свое слово в телевидении сказал – создал ТВ имени Парфенова. ТВ — новое, молодое, стильное, даже модное. Его «Намедни» — это острая аналитика, но аналитика вместе с тем тонкая, изящная и обязательно интересная. Когда у других нет новостей – они есть у Парфенова, вместе с целым арсеналом наглядных пособий в студии – от гранатомета и «Мерседеса» Туркменбаши в студии до говорящей куклы Буша и бутылок «боржоми». Парфеновское ТВ не ограничивается одними «Намедни», это еще и исторический документальный цикл «Российская империя», и проект «Страна и мир». Жизнь в деталях – вот главное отличие ТВ Парфенова. Человек-стиль Леонид Парфенов об истории, деталях и телевидении – «Новой газете».
       
       — Что значит лично для вас проект «Российская империя»? Вы что-то открыли для себя в процессе съемок?
       — Открыл для себя правоту Ключевского: история — это то, что не проходит, а остается. И чем больше времени проходит, тем это очевиднее. И премьерный показ, который начнется с понедельника, — это серии про Александра III и Николая II, пример того, как система государственной власти запаздывает, не отвечает потребностям времени, все более и более противореча своим абсолютизмом частной инициативе. При Николае II стало совершенно очевидно, что жизнь общества — это одно, а окаймляющее страну самодержавие — совсем другое. И чем дальше, тем этот разрыв только увеличивается. Но это если глобально рассуждать. Главная же идея, с которой, собственно, мы и начинали проект, — Российская империя жива. С этим согласны и ее сторонники, и противники. Для одних — это ответ на первый проклятый русский вопрос «что делать?», для других — ответ на второй извечный русский вопрос «кто виноват?». И говорить об империи можно все что угодно, кроме того, что она нежива. Остается в нас имперское сознание, лежащее в выборе способа самореализации как страны, как общества, как народа. Есть ли силы его реализовывать — это уже другой вопрос. Но как фантом, живущий в сознании, империя жива.
       — То есть параллели с веком XIX очевидны, а проблемы замешены на тех же дрожжах?
       — Все можно связать, но совсем уж прямые параллели — примитивны. Хотя, конечно, создание общества частной собственности после многих лет тоталитаризма — это то же, что было и после Николая I при Александре II и далее. Сейчас второе пришествие русского капитализма в Россию. И, конечно, при всех различиях существуют и поразительные сходства.
       — Ваши проекты отличаются вниманием к деталям… Вы действительно считаете, что империя именно из них, из деталей, состоит?
       — В нашем случае велика не роль детали в истории, а роль детали в телевидении. Я ведь не занимаюсь наукой, я не историк, а телевизионщик. Мне важно, чтобы все было наглядно, потому что это телеВИДЕНИЕ. Мы живем визуальными решениями. Конечно, деталь имеет значение и в истории… В телевидении очень важна не просто деталь, а ее телегеничность: не всякая деталь будет смотреться на экране, а лишь та, которая понятна, соотносится с жизненной практикой зрителя, которую можно представить. У нас были абсолютно разные вещи — от телескопа до скачек на лошадях. Детали — это способ рассказа, передачи информации.
       — А если бы вам пришлось продолжать проект до наших дней — о минувших временах Ельцина — Путина, какие бы детали вы использовали для рассказа?
       — В «Намедни» я все время использую детали. Новые двадцать долларов или «Мерседес» Туркменбаши, новый тип футбольного мяча, который ввели в прошлом году на чемпионате мира. Это все символы нашего времени. Когда два миллиарда человек смотрят на этот новый мяч, он становится больше, чем просто надутый кусок резины. Или в прошлом выпуске был «бэушный» холодильник — действительный символ первого дня свободы в Ираке. До тех пор пока не пал режим Хусейна, никто не мог представить, придумать, что все население прежде всего кинется растаскивать «бэушные» холодильники. Такое нельзя придумать.
       — Вы освоили огромный пласт истории. Наверное, это заставило задуматься о вещах глобальных, о том, к чему все идет и от чего или кого это зависит…. Все в этом мире по воле человека или доминирующую роль играет случай?
       — Еще раз скажу: мы не историки, мы телевизионщики. Не нагружайте нас не свойственными нам задачами. Наше дело — показать и рассказать. Ну да, роль Наполеона в истории трудно переоценить. Но и роль его насморка при Ватерлоо тоже велика. Петр Первый, царь-западник на троне — с одной стороны, это закономерность. А с другой стороны, на многое в стране повлияло то, что Петр был огромного, даже по нынешним временам, а по тем и подавно, роста — 2,04.
       — История на ТВ — субъективна, личностна или может быть объективной?
       — Объективно только: «было» или «не было». А остальное — как к этому отнестись, как подать, как увидеть, как рассказать — конечно, субъективно. А уж телевидение — тем более субъективно, потому что абсолютно гуманитарно. Это же не точная наука.
       — Но ведь многие телемэтры претендуют на объективность, приглашая в студию полсотни политиков и совместными усилиями пытаясь найти истину?
       — И что, это объективно? Телевидение существует не для открытия новых законов на коллективном ток-шоу. Телевидение увлекает, и развлекает, и сообщает. Это и способ доставки на дом кино, спектаклей и футбольных матчей. Но объективности в нем нет.
       — А в чем тогда дело? В форме подачи информации? В телевидении вообще форма довлеет над содержанием?
       — А я не теоретик телевидения, я практик. У меня есть вечер, прайм-тайм, и надо, чтобы это было интересно. Делать интересно — это моя профессия, мне за это деньги платят. А критерий интересности этот может включать в себя все — драйв, темп, ритм, картинку, нужность информации и еще сто пятьдесят причин, чтобы зритель не переключил кнопку.
       — Мои коллеги-телекритики единодушно признали вас и ваш проект «Намедни» самым стильным. Что для вас стиль на телевидении?
       — Еще в году 94-м мне дали какой-то диплом «За стильность». Тогда это было новое слово. Но с тех пор оно яснее не стало. Ну, метод разделять на «хорошо» и «плохо», понимание, что вот здесь мы недо-, а тут мы пере-. Это цельность, то, как ты ощущаешь, что тебе подходит, а что нет.
       — Помимо «Намедни» и «Российской империи», вы курируете проект «Страна и мир».
       — Мое дело — НИОКР, научно-исследовательская и опытно-конструкторская работа. Я его сконструировал, а делают его ребята сами. Я инициировал, предложил попробовать такой метод подачи информации.
       — И как, по-вашему, он попал в точку или все-таки провис?
       — Мне кажется, что спутать его точно нельзя ни с чем. Как формат он состоялся. Новости, в общем, примерно одинаковы, важно, как они сделаны, как поданы. Эти ребята — это образ нынешней России. Они молодые, сексапильные, оптимистичные, успешные, здоровые. Их манера ведения, тип речи, отношения в студии, стилистика студии — это все вопрос актуальности и даже моды. Вот: сейчас так принято, это стилистика 2003 года.
       — После «Российской империи» планируете подобные глобальные проекты?
       — Пока нет. Во-первых, телесезон уже кончается. Во-вторых, «Империей» я занимался с конца 1999 года. Надо передохнуть, да и дел пока хватает. Надо кое-что доработать, хотим кое-что поменять в «Намедни».
       — А что собираетесь менять?
       — Не скажу. Пока сами толком не решили.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera