Сюжеты

ДАВАЙТЕ ПРИЗНАЕМ ПРАВО СТАРШИХ НЕ ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ К НОВЫМ ПРАВИЛАМ

Этот материал вышел в № 42 от 16 Июня 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Сочинение восьмиклассницы, получившее низкую оценку московских педагогов и очень высокую — редакции «Новой газеты» и Евгения ЕВТУШЕНКО. Тема сочинения — «Влияние пропаганды на иерархию ценностей человека» Считается, что молодежь испытывает...


Сочинение восьмиклассницы, получившее низкую оценку московских педагогов и очень высокую — редакции «Новой газеты» и Евгения ЕВТУШЕНКО. Тема сочинения — «Влияние пропаганды на иерархию ценностей человека»
       
       Считается, что молодежь испытывает недостаток патриотизма. И бедная власть страдает от этого, как от кислородного голодания. А потому внедряет в школы коллективное гимнопение, совмещая каким-то странным образом эту музыку — символ тоталитарного прошлого — с курсом православия. Проводит конкурсы патриотических сочинений, чьи темы будто взяты из учебников 70-х. А их победители пьют чай с президентом, чувствуя себя неудобно настолько, что президентское печенье остается нетронутым. (И этому потом умиляется (!) официальная пресса.)
       И еще где-то на Старой площади родились «Идущие вместе». Вообще это место (Старая площадь) — какой-то инкубатор, где с прошлого века производятся на свет массовые движения-клоны с разной символикой, но, по существу, с одинаковой идеей: «Власть надо любить».
       Но — вот странность — оказывается, у объектов воспитания существуют свои представления о патриотизме, власти, политике. Они уяснили для себя то, что никак не могут понять представители старших поколений: власть и Родина — не синонимы. И когда они пытаются сформулировать свою патриотическую идею, не находят понимания. Потому что по-прежнему даже любовь к своей стране должна соответствовать генеральной линии той или иной партии власти.
       Так, судя по всему, случилось и на конкурсе творческих работ школьников «Лидер», прошедшем в Москве в этом году...
       
       Вступление
       Я не могу сказать о себе, что с одинаковым интересом читаю все параграфы школьного учебника по истории или что заваливаю свой стол историческими книгами. Мне кажется, это скучно — просто читать историю. Главным образом потому, что учебники очень о многом умалчивают, очень многое описывают чересчур схематично.
       Например, что мы знаем о Древнем Египте? Что фараоны вели войны, управляли государством, строили каналы и пирамиды, что жрецы держали в повиновении рабов и господ да предсказывали разливы Нила… А как при этом жили простые люди, о чем спорили на своих «кухнях», какими словами объяснялись в любви, на чем сидели, спали, что ели на ужин? Учебник истории еще может кое-что рассказать о способе производства. Но что он знает о «способе жизни»?!
       Понятно, что из огромного числа прошедших событий и жизненных ситуаций История выбирает наиболее яркие и значимые. Поэтому в ее анналах остаются правители, войны и революции. А это — неправда. Во всяком случае, не вся, далеко не полная правда. <...>
       Уже теперь можно представить, что историки напишут о событиях в России конца ХХ века. «Неудачная попытка трансформации социализма. Прогрессивные рыночные реформы. Крах коммунистической идеологии. Торжество демократических принципов…». Скорее всего, История сохранит для потомков неудачника Горбачева и жутко героического Ельцина. Возможно, упомянет о роли прогрессивной интеллигенции (в ряды которой я могу зачислить своих родителей) и уж точно не пожалеет «красно-коричневой» краски для коммунистических обломков сталинского режима. Предвижу, что, например, моему деду на этом «суде истории» придется несладко. Он ведь не сдал партбилет (потому что никогда его не имел), «не принял революцию» (демократическую), не изменил взглядов. А самое главное, так ни в чем и не «покаялся».
       Я мало что смыслю в политике, поэтому готова принять тезис об «угрозе коммунистического реванша». Но деда так просто не отдам, никогда не соглашусь с тем, что он враг прогресса и человеческих ценностей. Хотя то, что он «оголтелый сталинист», признать все-таки придется…
       
       «Объект исследования»: Фадеев Владимир Яковлевич, просто деда Володя
       Я очень люблю своего дедушку. Он самый настоящий, как раз такой, каким и должен быть дед: добрый, умный, талантливый, заботливый, конечно…
       И летом я просто дико рвусь в городок (Академгородок под Новосибирском), к «бабушкам»… Может быть, даже больше, чем на курорт в какую-нибудь Италию… Мы летом в огород ходим — помидоры подвязывать, иногда он зовет меня к себе на работу в КБ, где я под чутким руководством осваиваю черчение на настоящем конструкторском кульмане…
       Днем дед дома бывает только по выходным, зато всю неделю по вечерам за ужином — они с бабушкой — после работы, я — после пляжа (мы с подружками на пляж к семи утра уходим и к ужину как раз домой возвращаемся) — ведем умные беседы. Я это обожаю — дискутировать.
       Дедушка легко поддерживает любой разговор (а темы за вечер меняются раз по пятнадцать: начинаем с естественных наук, а заканчиваем разговорами о хаф-пайпе и побуждениях людей к татуированию своих тел и протыканию чего ни попадя), и в наших спорах чаще бывает, что он приводит железные аргументы, а мне приходится с ними согласиться и разделить дедову позицию. Хотя иногда и по-другому выходит, у меня тоже пару раз получалось его переубедить.
       Но есть тема, которую я всеми способами стараюсь обходить, иначе это чревато ссорой…
       Как только речь заходит о прошлом, тем более о Сталине и вообще «о том времени», дедушка перестает приводить свои аргументы или выслушивать чужие, становится глухим и безапелляционным; он уже не разговаривает, а как бы бросает лозунги на бесконечном нудном митинге — как будто у него в голове сработал какой-то выключатель on-off.
       Биографии Сталина в дедовой комнате занимают две полки, причем они аккуратно расставлены по принципу: справа — «правдивые», слева — «лживые», конечно, в его собственном понимании. Дед убежден в справедливости и ангелоподобии вождя народов. А вот мне не ясно, как можно не замечать явных преступлений, совершенных сталинским режимом, как можно оправдывать человека, уничтожившего миллионы соотечественников.
       Бабушка называет деда «зомби» и сетует на прокоммунистическую советскую пропаганду.
       Внутренне соглашаясь с бабулей, я как-то подумала: «Пропаганда, видно, была неслабая! Ей удалось так прочно «закодировать» моего умного, самостоятельно мыслящего, интеллигентного деда. Значит, она всемогуща? Но тогда, возможно, такая же пропаганда, только с другим знаком, «зомбирует» сегодня меня саму…».
       Так, пытаясь понять своего деда, я пришла к необходимости разобраться, что такое пропаганда: добро или зло, безотказный метод «программирования» человекороботов или способ сплотить людей. И вообще, как остаться самостоятельной личностью, постоянно подвергаясь постороннему влиянию?
       Первый вывод, к которому я прихожу: в наше время пропаганда не исчезла, не ослабла, не самоликвидировалась. Она сменила прицел.
       Второй вывод касается того, что у пропаганды, кажется, два главных оружия: массовость и всеядность. То есть она, как Господь Бог, постоянна и вездесуща. Всегда и Везде.
       Этим летом во время уборки в шкафу мне в руки попала праздничная переписка семьи Фадеевых — открытки на разные торжества. Тексты поздравлений не так важны, как сами красочные почтовые карточки. Новогодние времен войны: солдаты вокруг костра, рядом — Сталин; послевоенные: солдаты-победители, Сталин — тут как тут. В более поздние времена на день рождения отправляли по почте «Аврору», салютующую новорожденному. Конечно, и белочки попадались, и Чебурашка, и юный Новый год с Дедом Морозом, но, как правило, даже они — с красным флажком под цвет шубки. Правда, доля этих аполитичных персонажей вряд ли выше доли коммунистической символики… Люди дарили родным и близким Мавзолей на долгую память о празднике. И не видели в этом ничего странного.
       У нас в учебнике истории — иллюстрация с сервизом времен XIX съезда РКП(б): на чайнике и чашках большими буквами — «Крепи колхоз!». Это, надо понимать, призыв к коллективизации.
       Сигареты «Лайка» — в честь первой собаки-космонавта. Все, даже самые обыденные, вещи, которыми люди пользовались изо дня в день, были площадкой для рекламы социализма, для продвижения идей в массы.
       Главная хитрость здесь — СДЕЛАТЬ СЛОЖНЫЕ ВОПРОСЫ НЕОБСУЖДАЕМЫМИ. Как бы само собой разумеющимися. Можно «приклеить» идею к повседневным вещам — и таким образом саму эту идею сделать обычной, обыденной, привычной.
       Или по-другому: внушить нечто тому, кто толком еще думать не умеет. Я сама застала букварь с замечанием о бессмертии Владимира Ильича, с его портретом на всю первую страницу. До этого о бессмертии я знала только из сказок про Кощея…
       И все же, как бы ни была агрессивна пропаганда, она далеко не всесильна. К этому выводу меня подводят размышления о моем деде. Неожиданно тут выясняется один парадокс. Дело в том, что дед сделался проповедником коммунизма не тогда, когда коммунистическая пропаганда была в силе, а именно тогда, когда ее… вовсе не стало.
       Если верить моим родителям, при прежней власти дед вовсе не поддавался политическому пиару, весьма иронично относился к заорганизованным советским собраниям-совещаниям, ходил на демонстрации только ради того, чтобы пообщаться с коллегами на свежем воздухе, а на партийные лозунги («Повышай отдачу каждого на своем рабочем месте!») реагировал адекватно, то есть плевался.
       В этом я вижу феномен: пропаганда дала результат, только перестав существовать.
       С другой стороны, возможно, никакой это не парадокс, а универсальное правило: что имеем — не храним, потерявши — плачем? При сухом законе больше пьют, при цензуре рассказывают больше анекдотов, даже родину любят сильнее всего, когда ей что-то угрожает…
       Я давно заметила: когда люди спорят или ссорятся, они не задумываются над тем, какие слова произносят. Тут важно, как сказать, и совершенно не важно, что. Эмоции выражаются словами, но смысл при этом не имеет никакого значения. Нынешние коммунисты и демократы так давно ругаются между собой, что уже друг друга не слышат. Когда мой дед «оправдывает» Сталина, может быть, на самом деле он отстаивает что-то другое? Так важно понять, что именно.
       Чем больше я обо всем этом думаю, тем сильнее ощущаю противоречие. По тому, что мы знаем из книг о сталинской эпохе, любому нормальному человеку понятно: это был страшный, бесчеловечный режим. С другой стороны, среди тех, кто его сегодня оправдывает, много хороших, очень умных, порядочных людей. Таких, как большинство старожилов новосибирского Академгородка, как мой дед, как нобелевский лауреат Алферов… Признать их ненормальными, сказать, что они кровожаднее или глупее нас, у меня лично язык не повернется. Так в чем же дело?
       Мне кажется, в том, что они — целое поколение — действительно «ненормальные»: ненормально хорошие, героические люди. Дети тех, кто ценой жизни победил фашистскую Германию, наверное, и не могли быть другими.
       В чем мы принципиально расходимся с моим дедом? Он искренне считает, что государство дороже гражданина. Что интересы страны ценнее отдельного человека. Для него это истина, которая не обсуждается. А я вообще не понимаю, как можно подставлять человеческую жизнь в формулу равенства или неравенства.
       В учебнике математики до сих пор попадаются задачки типа: «Один комбайн заменяет пятерых землепашцев. Скольких человек могут заменить 30 машин такой же мощности?». По-моему, ее мог составить только человек с очень затуманенными мозгами… Ведь механизм, машина не могут заменить человека, личность, с его мыслями, чувствами, амбициями, с его детьми, женой и больными родителями, наконец!
       По таким учебникам учились папа, мама, бабушка и, конечно, дед тоже.
       Но ведь такая политическая арифметика существовала и на самом деле. Трактор действительно стоил нескольких «кулацких» судеб, а может быть, и жизней.
       «Ради великой цели мы готовы на великие жертвы». Эта фраза звучит гордо, героически — и одновременно жестоко до жути. Но именно она сформировала целые поколения. Вся жизнь моего деда — прекрасная мечта о великой и справедливой Цели, подготовка к любой жертве ради нее.
       Когда умер Иосиф Виссарионович, Володе Фадееву было ровно 14, как и мне сейчас, а из личного опыта знаю, что это не возраст для понимания глобальных политических проблем. Дедушка, ко всему прочему, еще и жил в тайге — в буквальном смысле: на прииске Переходном. (Его отец, мой прадед, работал на драге, мыл золото.)
       Судя по рассказам, дед с братом ходили в школу-интернат за 40 километров, учились там по нескольку классов в одной комнате. Мне так кажется — не самые лучшие условия, но дедушка вспоминает эти годы с особым трепетом и даже почти с восторгом.
       Это были трудные послевоенные годы, но все чувствовали себя победителями, и это придавало сил и уверенности. Страна была разрушена, но она была. Люди остались живы, у них было будущее. Жизнь постепенно обретала давно размытые берега, «вспоминала» свое прежнее русло <...>
       После школы дедушка поступил в институт, потом женился, потом по распределению оказался в Томске-7 — на передовом научном рубеже.
       Томск-7 — это такой город-«ящик». Он же Северск, он же А-Томск, он же Атомск — город секретный, закрытый, поэтому и названий много. На весь Атомск было единственное Предприятие: жители-специалисты делали водородную бомбу и гордились тем, что помогают отечеству, спасают его от третьей мировой войны. Дед говорит, что если бы не он тогда резал напильником радиоактивный уран, это все равно делал бы кто-нибудь другой.
       Когда бомбу сделали и испытали, из закрытой зоны выпустили самых-самых, молодых и талантливых… И они, молодые и талантливые, поехали в Новосибирск, где уже собрали лучших ученых со всей страны. Так что сибирский «наукоград» получился прогрессивным — возможно, даже слишком.
       Начиналась оттепель. С приходом Хрущева многое стало меняться. Так всегда бывает: новые вожди приносят новые идеи и концепции. По амнистии из лагерей возвращались люди, позже оправданные и реабилитированные. Крестьяне получали паспорта и становились полноправными гражданами. Разрушался тоталитаризм, был развенчан «культ личности», страшное словосочетание «враги народа» уходило из обыденного словаря. Молодым интеллигентам представился шанс поверить в «коммунизм с человеческим лицом», и они им воспользовались. Появились разоблачительные исторические книги, начал издаваться Солженицын. Вечера поэзии в Политехническом проходили при неизменных аншлагах, театры стали ставить спектакли на острые темы.
       <...>
       Именно в это время дедушка и начал работать в «академгородковском» институте гидродинамики. Золотые годы, наука на подъеме, он в своем КБ при институте быстро заслужил доверие. Коллеги о нем до сих пор говорят: генератор идей.
       Как раз в это время на экраны вышел фильм «Девять дней одного года» с Баталовым в главной роли. Культовая картина о новых героях — добрых, умных, талантливых, самозабвенных и жертвенных…
       «Молодость и талант соответствовали атмосфере эпохи. Ирония позволяла спуститься с героических высот до повседневности. Мелкие грешки оттеняли патетику подвига. А смертельный риск придавал значительность всему остальному. Ну и, конечно, герой должен быть физиком. Эта наука объединяла тогда авторитет абстрактного знания с практическими результатами. С атомной бомбой, например.
       Кстати, молчаливо подразумеваемая связь физики с войной добавляла герою важности. Если линия фронта проходит через ускорители и реакторы, то физики всегда на передовой. Эпоха сняла с них мундиры и нарядила в белые халаты. Этот маскарад не изменил внутреннего содержания непонятной, но патриотической деятельности ученых. При этом стоит вспомнить, что советские физики не испытали нравственных мучений Хиросимы. Образ Франкенштейна был чужд российскому воображению», — пишут авторы «60-х…» Петр Вайль и Александр Генис.
       Дед был «физиком», был просто идеальным «новым человеком», подходил по всем статьям. Для него идея героизма и самопожертвования — повседневная норма. Партия ставила перед собой задачу воспитать нового человека, и ей это удалось. Дедушка — именно такой. «Была бы только родина…» — это не громкие слова, в этом — смысл его жизни. И не только его. Новосибирский Академгородок со дня своего основания был местом новым и для «новых людей».
       Дед принципиально не вступал в партию: КПСС — для тех, кто делает карьеру, а дедушке всегда было некогда думать о себе, он самозабвенно строил лучшее на Земле сообщество людей. Такие, как он, догоняли и перегоняли Америку, запускали Гагариных в космос и постоянно тратили себя без остатка. Главное, что отличает деда, — это его привычка к труду. Я сама часто замечала: если он приходил домой с работы пораньше, то просто слонялся по дому и скучал, не зная, к какому бы еще делу приспособиться. Начиная рабочий день в семь утра и заканчивая в одиннадцать ночи, Володя никогда не думал о подвигах во благо родины — он их совершал. Он просто так жил, и ему это нравилось… Он и сейчас не видит в этом ничего особенного: вокруг трудились такие же «новые люди», и они задавали темп жизни, весь Городок кипел с утра до поздней ночи…
       Теперь тем, кто создавал славу Академгородка, уже по семьдесят, и, хотя постаревшие интеллектуалы по-прежнему работают в тех же институтах, страна о них вспоминает только тогда, когда в Городок приезжают… иностранцы. Недавно, например, были японцы, заказы делали, их даже в новостях показали — японцев. А нашим отвели скромную роль «исполнителей».
       Дед — спец по гидравлическим молотам. Такие машины производят лишь несколько стран. В Германии, например, ими занимается всемирно известная компания «Крупп». Между КБ, где работает дедушка, и немцами в свое время зародилось что-то вроде неофициального соревнования. В итоге дед спроектировал такой молот, который дешевле заморского и обходит его по всем показателям.
       «Крупп», надо сказать, признал поражение… и выкупил патент у Советского государства. Володя с этой продажи не получил ничего, но вовсе не от экономической безграмотности. Просто он никогда не понимал, что за радость в зарабатывании денег. Иное дело — престиж страны…
       Чем была перестройка? По сути, всем сказали: «Баста, можете больше не геройствовать, копите деньги и живите, как здоровые и счастливые люди…».
       Но как человеку, привыкшему к самоотречению, предложить превратиться в банального обывателя? Ни один уважающий себя герой на такое не пойдет. Обидится.
       Очень многие специалисты высочайшей квалификации, прожившие в Академгородке практически всю жизнь, теперь похожи на деда. Такие же, как и он, нормальные, веселые в прошлом люди вдруг стали ярыми сталинистами и коммунистами…
       Приняв в расчет предысторию, можно понять, как это произошло. У них просто не было выбора. Всю жизнь они жили в великой стране, служили великой цели, были готовы к великим свершениям. По меркам той супердержавы они по-человечески состоялись, многим пожертвовали, но и многого добились. Пришло новое время и по-своему их переоценило: если вы такие умные, то почему такие бедные?!
       Какого героя устроит подобная шкала?
       
       Заключение
       Ничего нет хуже, когда тебе плохо живется. Еще хуже — когда плохо работается, это особенно противно деду. Ко всему прочему ты оказываешься не нужен своей стране после сорока лет беспрерывной на нее работы.
       Дед не может приспособиться к новой жизни. Зато, когда оглядывается назад, видит счастливые годы, полные смысла, высоких помыслов, созидания. Возможно, именно разочарование, утрата главных целей и идей и спровоцировали его увлечение Иосифом Сталиным…
       Хотя, я думаю, дедушка любит СССР, а не Сталина; а как можно не любить место, где прожил всю жизнь…
       Тут важно заметить, что последнее поколение советской технической интеллигенции на «ура» принимало все, что способствовало техническому прогрессу. И индустриализацию, и великие стройки пятилеток. А значит, если быть последовательными, — и кости людей, по которым «прошли» трактора, добытые в деревне, и могилы неизвестных строителей. Они готовы оправдать любые жертвы ради процветания Державы, потому что были «всегда готовы» жертвовать собой.
       Сейчас часто говорят, пишут о том, что поколениям советских людей нужно покаяться… Но как можно заставлять людей каяться за свою прожитую жизнь?
       По-моему, нужно просто оставить их в покое, они, в конце концов, наши дедушки и бабушки. И не виноваты в сталинских репрессиях: они к стенке никого не ставили, а жили своей, честной жизнью. Нет, представить деда на месте Берии как-то не выходит…
       Двадцатый век — наше прошлое, его нельзя терять, от него нельзя отрекаться. Чего бы ни говорили о годах советской власти, как бы их ни ругали, оттепель — это были годы расцвета фундаментальной науки, годы соревнования, пятилеток, творческого энтузиазма. И в те «тяжелые времена», когда «трудно было даже дышать от тотальной власти и жестоких мер», снимали хорошее кино, писали хорошие стихи, дети смотрели добрые мультики. Даже в лютые морозы не взрывались батареи, а пенсионеры не боялись за свои окна на первом этаже, во всяком случае не так, как сегодня. Или для того, чтобы починить водопровод, непременно надо выудить покаяние у тех, кто его строил?
       Я не разделяю позицию ни коммунистов, ни тех, кто ворошит историю в поисках «иного пути». Это, по-моему, нелепо: история не имеет сослагательного наклонения. Она такая, какая есть, и если социалистические идеи прижились в России и просуществовали 70 лет, то что-то, видимо, этому способствовало. Людям недоставало свободы? Теперь ее хватает на всех. Многие так и не приняли правил новой жизни, не поняли законов рынка, не смогли приспособиться к ним. Так давайте признаем их свободу не приспосабливаться.
       Людей, подобных моему дедушке, много. И их не нужно менять. Надо любить их такими, какие они есть. Надо научиться их понимать, не принимая их ошибок. Чтобы был мир в семье и в стране. Чтобы и нам не обмануться в свою очередь. Чтобы никогда не отречься от простой и очевидной истины: никакой комбайн не равен ни одному землепашцу, никакая Идея (или Заблуждение) не дороже близкого тебе человека — ни коммунистическая, ни демократическая.
       
       Екатерина БОБРОВСКАЯ,
       8-й класс московской гимназии № 1517
     
       
ИХ ВРЕМЯ ПРИШЛО
       
       Когда я читал это сочинение, выбранное редакцией «Новой газеты» из конкурсных работ нынешних совсем еще юных девчонок и мальчишек, я буквально испытывал счастье. Всю жизнь с почти сумасшедшим упорством, с белой завистью, переходящей в любовь, которая хотела бы вылепить «такого, как я, быстроногого», я думал: «Я знаю, что живет мальчишка где-то и он добьется большего, чем я» (1955).
       Но в последние годы этот мальчишка почему-то является передо мной то как подростково-угловатая и дерзкая женщина — поэт лет сорока, то как гораздо более героическая, чем «жутко героический» Ельцин, при ничтожной да и еле получаемой зарплате самоотверженно растящая уже послезавтрашнее поколение училка, то вот — 15-летняя школьница Катя Бобровская, стоящая по уровню понимания людей и истории выше многих наших так называемых профессиональных политиков.
       Властители Думы никак не превращаются во властителей дум. А такие, как Катя, могут ими стать.
       Я только не согласен с Катей, что Горбачев — неудачник. Хотя бы потому, что такие «девяностики», как она, уже не «детки в клетке», где даже копировальные машины держались, как секретные объекты, за свинцовыми дверями, где были психушки для инакомыслящих, позорные выездные комиссии, Берлинская стена и потенциальная война между двумя ядерными державами.
       Но Горбачев, слава богу, разрушивший эту клетку, за ее пределами оробел, растерялся. Это была его трагедия, и не только его, а и многих из нас, таких, как дед Кати.
       Я хочу видеть будущих лидеров нового поколения России именно такими, какой предстала в своем сочинении эта девочка. Она — редчайшая умница, потому что ее ум — не холодно калькулирующий собственную карьеру независимо от судьбы всей страны, а сильный и добрый ум, который знает, что если страна несправедливо унижает нищенскими пенсиями, социальным равнодушием да и просто наплевательством старших людей, честно служивших ей и пусть даже заблуждающихся в оценке прошлого, то горе такой стране.
       А может быть, у многих из них, как у ее дедушки, невольная идеализация прошлого и происходит не от желания воскресить эпоху ГУЛАГа, а от этой горькой обиды, от собственной обманутости, когда все их сбережения мигом превратились в воландовские бумажки, и под их якобы любовью к Сталину таится оскорбленная любовь к Родине. Которая вдруг отвернулась от них, как от балласта государственного корабля, лишь изредка вспоминая ветеранов войны и труда по торжественным дням и забывая про них по дням будничным.
       Автор сочинения убедительно показывает, что ее дедушка в советское время вовсе не был сталинистом, а таким его сделала наша демократия, осуществив свой грубый хамский хапок народной собственности, не отдав заслуженную дань уважения тем, кто ее нажил. Автор сочинения, я надеюсь, представляет не только саму себя, но лучших людей своего поколения, которые, надеюсь, будут стоять на том, что «никакая Идея (или Заблуждение) не дороже близкого тебе человека — ни коммунистическая, ни демократическая».
       Нам не нужна никакая идеология, в которую мы бы сами себя снова впихнули, как в клетку. Любая идеология — это насильственно инъецированные идеалы. Но нам нужны идеалы, выработанные свободным, толерантным друг к другу соревнованием. Общество не может развиваться без идеалов. Но не надо строить схемы. Мы должны различать эти идеалы «сквозь магический кристалл», быть составными этих идеалов, быть приглашением к их осуществлению, а не навязыванием их.
       Многопартийная система лучше однопартийной, но даже она безнадежно устарела во всем мире, превращая политику в борьбу разных групп, а подчас и мафий с единственным идеалом «тащить и не пущать».
       Существование партий только раскалывает общество, втягивает его в интриги и надоевшую всем групповую борьбу. И многопартийная система может быть безликой, бесталанной. Будущее не за многопартийной, а за многоталантной системой. Начиная с половины, а то и с четверти срока любая партия в любой стране занимается не столько интересами народа, сколько вопросом, как выжить на следующих выборах. Это — ржавый анахронизм, очевидный и надоевший человечеству.
       Вместо борьбы партий должна быть достойная борьба индивидуальных идей, а общество само решит, какая из них наиболее достойна.
       Молодое поколение не должно уклоняться от политики, а входить в нее, очищать ее от коррупциии, лоббирования и манипулирования интересами народа.
       Если имя этой юной девушки будет в списке народного голосования, я буду голосовать за нее, за таких, как она. Их время пришло.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera