Сюжеты

ОРФЕИ НА ВОКЗАЛЕ

Этот материал вышел в № 43 от 19 Июня 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

«Плач Палача». Театр «Ленком», постановка Марка Захарова Марк Захаров поставил сильный спектакль. Сильный — и странный. …«Не чокаясь!» — предупреждает Палач, по-нашенски — киллер (прекрасная роль Александра Абдулова), выпивая со своей...


«Плач Палача». Театр «Ленком», постановка Марка Захарова
       

      
       Марк Захаров поставил сильный спектакль. Сильный — и странный.
       …«Не чокаясь!» — предупреждает Палач, по-нашенски — киллер (прекрасная роль Александра Абдулова), выпивая со своей обреченной жертвой, Писателем (Александр Лазарев), напозволявшим себе лишнего по адресу сильных мира сего. Так ли у Фридриха Дюрренматта, чью пьесу «Ночной разговор» Захаров произвольно соединил с «Эвридикой» Жана Ануя? Не помню, однако ж — сомнительно. Скорее всего, забавная отсебятина, вызывающая в зале смешки.
       Вообще — смеются, что, признаюсь, сперва меня даже отчасти коробило (еще бы! Наемный убийца, готовящийся уничтожить носителя вольного слова, — не злободневно ли сверх предела, как и обличения коррупционеров, разворовавших-развративших страну?). Пока сам не начал смеяться, задним числом осознав простейшую истину — право искусства видеть смешное в трагическом, выявлять абсурдность самой железной логики. И вот Палач, виртуоз демагогии, крепко этим льстящий своим одноклеточным прототипам, чуть ли… Хотел сказать: чуть ли не обаятелен, да и скажу, имея в виду опасное обаяние зла и цинизма.
       Наверняка это слишком свободная ассоциация (хотя поди знай: Ануй, в чей мир мы вступаем затем по воле автора композиции, — несомненный наследник театрального символизма рубежа XIX—XX веков), но когда в «другой жизни» земной абдуловский персонаж оборачивается, уж не знаю, подобием ли Мефистофеля-Воланда или само€й Смертью, вспомнился любимый с юности Метерлинк. А именно — Рок в продолжении «Синей птицы», вначале, как водится, «слепая, необоримая сила», каковая по ходу действа и по праву высокой иронии мельчает, сюсюкая по-младенчески: «Я никогда не пьятю!.. Я неукьятим и неумолим…»
       Мистик (я покуда — о Метерлинке), имеющий силу смеяться над мистицизмом! Олицетворение Смерти (теперь — о спектакле), утверждающее ее — свою собственную! — относительность: «Как понимать смерть…»! Мир на грани реальности и ирреальности, что, вероятно, и подсказало великолепному Олегу Шейнцису выстроить узнаваемый, скажем, провинциально-европейский вокзал, таинственным образом заставляющий вспомнить пастернаковскую метафору: «Вокзал, несгораемый ящик / Разлук моих, встреч и разлук…».
       Да! Опять винюсь в прихотливости ассоциаций, но вокзальность человеческого бытия, его перекресточность, экзистенциальное осознание, которое глубже любой злободневности, — вот, по-моему, тема спектакля. Понимай: и глубже современности? Это — нет, ибо освобождение от сугубо земных оболочек, превращение Писателя в лабуха, зарабатывающего на вокзалах свой хлеб, но одновременно и в мифического Орфея, как шлюшки-актрисы (в чьей роли хороша Мария Миронова) аж в самое Эвридику, — эта цепочка метафор возникла не ради прохладного умствования.
       Стадия освобождения, высвобождения переходит в стадию свободы, которая… Но никакие определения понятия «свобода» тут ни к чему; ее абсолютность включает даже свободу от боязни расстаться со смертной плотью. Собственно, так оно и в античном мифе, чье символическое бытие здесь как бы житейски удостоверено смачной реальностью первого из воплощений абдуловского героя или папаши Орфея-лабуха (Леонид Броневой).
       Надеюсь, понятно: то, что пишу, — никак не рецензия. Мало того, что вообще давно сомневаюсь, конечно, тем самым пытаясь оправдать свой дилетантизм, в возможности адекватно передать на бумаге доступное лишь сцене; но этот странный, странно красивый (костюмы — Марии Даниловой, балетмейстер — Алексей Молоствов) спектакль в этом смысле неподатлив на редкость.
       Оттого всего лишь пробую пересказать ощущения, им во мне возбужденные: касательно форм и вариантов свободы, которую, в свою очередь, мучительно пробуем осознать и освоить. С ее неуязвимостью и уязвимостью (да, уязвима!), с самодостаточностью и недостаточностью (да, недостаточна!). Оттого же не стану ловить режиссера на нелогичности внешней, вгрызаясь в причину, по каковой Палач, он же — символ того-то и того-то, в финале отстраняет Писателя (он же — Орфей), оказавшегося способным на самопожертвование ради любви, но забывшего, ради чего рисковал жизнью прежде, — и сам обрушит на вас свой презрительный сарказм. Дескать, терпите и наслаждайтесь своим терпением! Стадо, быдло, рабы!
       «Плач Палача» — называется спектакль. Неужели наше постыдное состояние таково, что мы и право оплакать его уступили силе, нас презирающей?..
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera