Сюжеты

ТРИ НОЧИ ХОМЫ И ПАННОЧКИ

Этот материал вышел в № 43 от 19 Июня 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Н. В. Гоголь «Вий». Театр им. А.С. Пушкина, режиссер — Нина Чусова Филиал Театра им. А.С. Пушкина «в эпоху Романа Козака» явно становится приметной лабораторией молодых режиссеров. Вслед за Центром драматургии и режиссуры Рощина и...


Н. В. Гоголь «Вий». Театр им. А.С. Пушкина, режиссер — Нина Чусова
       

    
       Филиал Театра им. А.С. Пушкина «в эпоху Романа Козака» явно становится приметной лабораторией молодых режиссеров. Вслед за Центром драматургии и режиссуры Рощина и Казанцева, вслед за Центром Мейерхольда Малая сцена в Сытинском переулке собирает свою коллекцию новых имен и успешных премьер.
       «Вий» — спектакль о полной гибели всерьез. О сотрясающих душу чувствах, возникших там, куда вроде и душу-то не вложили! Что, Небесная канцелярия сэкономила на этой вот людской шелупони, обойдясь заповедями рекламных роликов или суетливой прытью мелких хуторских выгод и радостей? Как бы не так...
       В спектакле «Вий» это показано и доказано дуэтом молодых актеров...
       
       Двор безутешного Сотника, потерявшего дочь-Панночку, душен, замкнут, плотно обшит крашеными, сизо-голубыми досками. Жарко. Томно. Упоительное малороссийское лето вгоняет обывателя в сонную одурь, в гомерическую лень, в оцепенение здорового животного сна. (Эта сонная одурь всех и вся — самая, может быть, страшная ипостась гоголевской жути: любопытно, что отечественный читатель заметил и осознал ее позже прочих ипостасей, чуть ли не в конце 1990-х. Но для спектакля Чусовой она важна.)
       Пахнет квасом, салом, банным угаром, перегаром, стыдливой свежестью малосольного огурца. Казаки Спирид, Дорош, Явтух и кухарка Хвеська вольно дрыхнут на свежем сене. Полуголые, крепкие, молодые тела белеют в прорехах черного исподнего. Зал так мал, сцена так близка, что и плечи, и локти, и пятки актеров кажутся особо телесными, налитыми почти угрожающей плотской силой.
       Казаки то охаживают, то обхаживают Хвеську. Хвеська походя жмется к хозяину-Сотнику. Все это — дело житейское. Такое же бессмысленно естественное, неостановимое, как рост подсолнуха в пьяной, теплой, распаренной земле. Человеческие соки здесь бродят, как брага в чане, по законам органической химии.
       Но вот через пролом в заборе в этот рай влезает Философ Хома Брут (Павел Деревянко). Он, худо-бедно, «умеет грамоте». Это-то его и погубит.
       ...Философ Хома легко найдет общий язык с крепкими полуголыми казаками. Но сам-то он, увы, одет. Даже закутан — в голубоватые холстинковые штаны, в вольную льняную хламиду застенчивой застиранной синевы. Голосок чуть гнусавит, пришепетывает, силится преодолеть провинциальную простоту столичной бойкостью, нажитой года за два. Он не дурак и выпить-закусить, и к булочнице под Страстной четверг ходил. И круглые глаза шныряют по двору Сотника, прикидывая, сколько тут обломится.
       Такой бурсак мог забрести на сцену в Сытинском и из ближнего «Макдоналдса»: по щенячьей простоте и детской наглости ошибясь дверью.
       И Панночка (Виктория Исакова) ему под стать. Маленькая, смешная, чуть жеманная, цепкая, наивно-нагловатая — встав из гроба, она неудержимо хочет играть. Играть с мальчиком в обольщение, в роковой каприз, в мимолетные взгляды, в резкий хохот, томно склонять головку к плечу...
       И недоумевает, и по-детски не понимает: почему же у ж е никак нельзя?
       Сценическая композиция «Вия» выполнена самой Ниной Чусовой. Цитаты из «Вия», «Майской ночи», «Пропавшей грамоты», «Страшной мести» сшиты режиссером на живую нитку довольно условного текста.
       Подлинную партитуру спектакля создает игра Хомы и Панночки, одиноких в голубоватом мерцании сцены с черными проломами по углам. В черных проломах стен сквозит не ад. А стихия духа, связи с которой лишены Хвеська и веселые казаки Спирид, Дорош и Явтух. Но Панночка и Хома, мертвая и живой, познали что-то вне надежной простоты инстинкта...
       К третьей ночи в церкви, потрясенный жалостью, уже влюбленный, Хома забывает насмешку, опаску, прикидку. «Житейское всякое отложив попечение», он все теперь воспринимает всерьез до нелепости! И вертлявая девочка в белом, заурядная ведьма-жеманница, при разумном отношении к жизни мало чем отличная от Хвеськи, для него теперь грозна, как полки со знаменами.
       И буквы Писания налились кровью. И открылся черный пролом. И...
       ...Опасна ли ведьма? Только ежели сумеет так отвести глаза, что примешь ее всерьез. И — ты в сетях, схваченный чем-то, чему нет имени, меры, плоти...
       А кабы не этот священный страх, горний озноб, сквозняк эфира, так погибельно пронизавший сытое, знойное, сонное марево хутора, «то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы».
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera