Сюжеты

МЕНЯЙТЕ ПРАВИЛА, НО НЕ СВОИ, А ЧУЖИЕ

Этот материал вышел в № 44 от 23 Июня 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Так советовал основатель российской психологической школы А.Н. Леонтьев Eго называли психобогом. Друг знаменитых ученых Выготского, Лурии и не менее известного писателя Тендрякова, создатель и первый декан психологического факультета МГУ,...


Так советовал основатель российской психологической школы А.Н. Леонтьев
       
       Eго называли психобогом. Друг знаменитых ученых Выготского, Лурии и не менее известного писателя Тендрякова, создатель и первый декан психологического факультета МГУ, да что там — глава всего психологического сообщества страны. Его как будто специально метил век всеми собственными парадоксами: в юности он бегал к анархистам, в молодости — на лекции Сталина, в зрелости был лауреатом престижной Ленинской премии, и это ему, двухлетнему, писал в 1905-м в открытке дед: «Его Высокоблагородию Алексею Николаевичу Леонтьеву». Это было очень уж высокое благородие для Страны Советов. Не хлипкая советская интеллигенция. И уж, конечно, не то, что мы называем интеллигенцией сегодня. Другое…
       Другая интеллигенция, более, что ли, древняя, более крепкая. Дореволюционный средний класс. Таких век не ломал — он, конечно же, набрасывался, пытался обратить в пешки, играть в них. А они в ответ — чуть-чуть в поддавки, меняя правила, но не собственные — чужие. И переигрывали. Леонтьев век подчинил. Он создал в советское время вовсе не советское, по сути, пространство для несоветской науки – психологии. Это был великий менеджер СССР...
       
       Он был невероятно худ и как бы даже оправдывался: «Вы знаете, у меня плоская мышца…». Много курил, но, когда его призывали опомниться: «Вы же кашляете!», принимал серьезный вид, даже сопел, как бы от обиды: «Слушайте, вы думаете, я над этим не думаю? Вот смотрите, вот формула моей крови, — писал при этом формулу. — Вот этот и этот элементы зависят от табака, так что, по-вашему, я могу их отсюда выдрать? Выхода нет. Надо курить». Люди просто не находили, что ответить.
       Тут еще надо учесть, что, говорят, у него была внешность Мефистофеля и он буквально завораживал демоническим каким-то обаянием. Говорят о его экспрессии и о том, что нет никакого смысла читать его лекции, потому что весь эффект происходил только при живом слушании — артистические способности отмечают практически все, кто когда-либо его видел. И все, как будто сговорившись, вспоминают о каких-то совершенно особенных его руках — необыкновенно красивых длинных пальцах.
       Я никогда его не видела. Но вот уже года три как знакома с Димой Леонтьевым, внуком прославленного мастера. Ничего такого, в смысле мефистофельского, я за ним не замечала. Кстати, он не просто внук, а «внукосын» (термин психолога Александра Асмолова).
       «Внукосынство» — это когда отец бесповоротно влюбляется, а его родные родители указывают ему, сыну своему единственному, на дверь. Дома же оставляют невестку с трехлетним малышом. Но невестка через какое-то время съезжает, и в итоге они живут втроем: дедушка, бабушка и ребенок.
       — В психоаналитическом смысле дед был, конечно, для меня фигурой отца, — говорит сегодня Дмитрий.
       Ох уж эти мне профессорские дети, мастера всяких сложных предложений. Особенно когда они еще и внуки профессоров.
       «Внукосын» и сам — профессор, защитился еще до сорока. Сейчас ему сорок два. Он успел выпустить в своем издательстве «Смысл» 150 книг по психологии и практически каждой из них гордится. К примеру, изданием книги Курта Левина — такого издания нет у этого блестящего мыслителя даже на родине. Он издает только то, что хотел бы прочитать сам: такой вот вечный эгоизм среднего класса. А поскольку свободно владеет немецким, английским и французским, то знает, где и что стоящее в психологическом мире происходит.
       — Дима, а вот это свободное владение языками — это у вас от дедушки?
       — Дед свободно владел только французским, у него, кстати, очень много было друзей среди французских коллег, они бывали у нас дома. Особенно дед был близок с Жаном Пиаже. Я как-то однажды, когда учился уже на первом курсе психфака, спросил у деда: «А к какой психологической школе относится Пиаже?». Дед мне через секунду: «К пиажизму»…
       …Свободное владение языками — это у него больше от отца. Отец Димы Алексей Алексеевич Леонтьев начинал с филологического: «Очень хотел на психфак, но было неловко, потому что как раз тогда папа был там в самом расцвете», — скажет он мне позже. Получилась у него в итоге психолингвистика — в этой науке его давно уже называют классиком. Вот к нему, в квартиру на Ленинский проспект, мы сейчас и едем. Дима везет из своего дома (квартира на Октябрьском Поле, в которой жил все последние годы своей жизни Алексей Николаевич и в которой он и умер в 1979 году) огромный-преогромный портфель семейных альбомов.
  
       И мы все вместе смотрим фотографии. Здесь есть еще открытка такая, датированная 1905 годом, из нее семья Леонтьевых узнала адрес своих предков в досоветской России: «Москва, Никитские ворота, Медвежий переулок, дом Ласковой, кв. 10». Открытку написал двухлетнему своему внуку «Его Высокоблагородию Алексею Николаевичу Леонтьеву» Владимир Дмитриевич Леонтьев. Есть его фотография: бравый такой унтер-офицер, и почему-то кажется, что дуэлянт, хотя никто ничего такого мне не говорил. Есть другие документальные сведения: о том, что, уйдя в отставку, он стал начальником классной прислуги Московского училища землеустройства. Известно, что влюбился в таборную цыганку.
       Это была скандальная по тем временам история, и многие в таких ситуациях оставляли своих цыганок. Он оставил чин и службу и женился. На фотографии, помеченной датой «1892 год», их сын Николай: рука на спинке стула, белый воротничок, гордый взгляд. Ну выправка, конечно, — статный, стройный, — да разве влюбилась бы в него иначе дочь купца первой гильдии и специальным императорским рескриптом личного дворянства удостоенного богатейшего пароходчика Иванова? Это — родители будущего психобога, а вот и он сам, в белых гольфиках, и совсем другой, подростково-упрямый, в форменной тужурке реального училища. Ему исполнилось всего только 14 лет, когда на все сразу «благородия» напала власть Советов. Угораздило: сознательная жизнь — физически, — хотя она и не была короткой (семьдесят пять лет), оказалась меньше, чем эта власть.
       Или, может быть, неизвестно, кого угораздило: власти этой давно уже нет, а по Леонтьеву учатся. Он — во всех монографиях и статьях, без ссылок на его работы не обходится сегодня ни одно серьезное научное исследование кандидатских и докторских диссертаций.
       Он все больше и больше интересен миру. И есть во всем этом какая-то абсолютно уникальная загадка, и она не дает мне покоя. Когда меняется режим, на гребни волн интереса и любви поднимаются обычно чаще те, кто прежде был запрещен или гоним, был диссидентом или жертвой. Но… Алексей Николаевич Леонтьев жертвой не был никогда! Всем хорошо известно, что он никогда не был и палачом. Тогда что же — такой вот научный Штирлиц? Смотрите: он и коммунист, и марксист, и очень даже выездной академик, и единственный в стране психолог, которого удостоили Ленинской премии. И смотрите: в каждой его работе — про смысл или идею пристрастности, про силу духа — «воление» личности. Это в стране, где воля должна была быть только общей, а дух — коллективистским. Они там что, в верхах, все были слепы?
       …За три года до смерти Алексею Николаевичу захотелось рассказать своему сыну подробную биографию. Сын все, что смог, описал, внук — издал, а я — читаю.
       Есть такой эпизод: в 1949-м в газете «Культура и жизнь» (ее называли «Культура и смерть» — из-за обличительного пафоса публикаций, после которых летели головы) Алексея Николаевича обвинили в субъективном идеализме. Под статьей стояла подпись Юрия Жданова, сына страшно известного члена Политбюро. Юрий Жданов занимал в то время должность заведующего отделом науки ЦК ВКП(б). Он требовал от Леонтьева ответно-покаянной статьи, ученый отказывался. Тогда он вызвал его к себе в ЦК: «— …Я исхожу из собственного опыта. Я подверг критике идеи Лысенко и оказался в очень трудном положении, потому что моя позиция была неверной и была раскритикована. И я написал статью в «Известия», где обстоятельно вскрыл все свои ошибки. Из того, что я вам рассказал, сделайте выводы.
       — Я стараюсь. Но другой вывод получается. Вы тоже человек, и вам тоже свойственны ошибки. Почему я не могу предположить, что здесь вы тоже совершили ошибку?
» — спросил Леонтьев.
       Весь парадокс в том, что от него в итоге отцепились. И не просто отцепились, а именно после этой встречи сделали академиком-секретарем академии, Леонтьев вошел в номенклатуру.
       Я не знаю, что произошло с Ждановым. И что происходило позже с Косыгиным, Сусловым, другими людьми «в верхах», когда они общались с этим человеком. Известно только, что все в итоге происходило так, как он хотел. При том, что он не унижался никогда, держался с удивительным достоинством. Говорил так, как чувствовал. И говорил со всеми — будь то уборщица, лаборантка, дворник, член ЦК, знаменитый писатель, первокурсник или коллега — одинаково доброжелательно и твердо.
       Кто-то вспоминал, что каждый, кто с ним общался, начинал казаться себе самому умнее и выше. Сейчас к столетию со дня его рождения новый журнал «Психология в вузе» опубликовал сразу в двух своих номерах больше сорока интервью людей, которые в разное время с ним работали или были его студентами. Там почти каждый говорит об этом.
    
       Еще говорят, что была просто какая-то лавина любви; поклонницы-студентки окружали его так, как сегодня не окружают даже кинозвезд. Он умел тактично и мягко отводить неуместные страсти и одной из особо опасных влюбленных сказал, что «иногда бывает состояние, когда необходимо принять 15 капель серых глаз, но... я здоров и спокоен без лечения…».
       Еще бы ему было не быть здоровым и спокойным при такой жене — вся психологическая Москва ее боготворила. Маргарита Петровна (Марочка — называл ее Алексей Николаевич, Маргарет Тэтчер — за глаза студенты) «работала женой». Она кормила всех, кто приходил к мужу; а к мужу приходили и студенты, и аспиранты, и друзья — не было дня, чтобы в доме не было гостей. И она постановила так, что, когда муж работал дома, дом ходил на цыпочках.
       — А ваши родители рассказывали вам когда-нибудь о том, как они познакомились?
       — Нет, об этом как-то не говорилось.
       — А о чем говорили? Ну вот собирается семья на кухне и…
       — Минуточку! Наша семья никогда на кухне не собиралась. В доме была комната, именуемая столовой. Обязательно были все приборы, салфетки…
       — Это же было уже совсем советское время. Даже термин был — «кухонная интеллигенция».
       — Кухонной интеллигенцией семья Леонтьевых не была никогда… — как-то даже почти обиженно говорит Алексей Алексеевич.
   
       …Когда устраивали суд над покойным уже Выготским и ждали слова от него, он сказал, что Выготский советскую науку обогатил, но, пожалуй, только вот такой-то его тезис «надо обернуть». Сказал опять же то, что думал, и не снести бы ему головы, если бы те, кто слушал, поняли. Он просто сам уже к тому времени научился все «оборачивать» в дежурные идеологические обороты. Ну как, к примеру, неверующие в мечети снимают обувь, а в церковь входя, покрывают голову платком. В фундаменталистской, верующей в коммунизм стране никто из тех, кто был рядом с ним, этого не делал, потому что он их закрывал широкой своей спиной.
       Факультет работал, свободно дыша, потому что он, как сказал мне его преданный ученик Александр Асмолов, «создал парник для психологов». Когда «сверху» потребовали уволить тончайшего философа Мераба Мамардашвили, Леонтьев категорически отказался сделать это. И, когда его все-таки уволили, сделал это ректорат, а не факультет. Когда того же Асмолова заподозрили в диссидентстве, Алексей Николаевич принял его ассистентом на кафедру. Партком и ректорат такие вещи не забывали, началось прямое давление по поводу уже сразу нескольких сотрудников: отчего это у вас такой подбор кадров? Лурия, Гальперин — что это за фамилии?
       «Леонтьев был страшно мрачен, он сказал мне: «Надо идти до конца», позвонил в приемную Суслова, сказал: «Настало время, когда мне просто необходимо переговорить». Ему перезвонили, назначили встречу. А когда вернулся, так не успел пройти к рабочему месту, как раздался звонок. Говорили из парткома МГУ: «Что же это вы, Алексей Николаевич, не сказали нам, что, оказывается, Лурия, Гальперин и другие — это выдающиеся русские ученые?» — вспоминает Асмолов.
       Я не знаю, как он разговаривал с Сусловым, — может быть, так же, как когда-то с Ждановым. Может быть, как с сотрудниками, которых уверял: «Надо курить». Не знаю. Я просто думаю, что век его не миновал, он спасся, а век — нет. Леонтьев прорубил в этом замороченном веке свою собственную реальность. Это видел и он сам: сохранилась рукопись, датированная февралем 1973 года, — время последнего при жизни ученого юбилея — семидесятилетия:
       «…В 1954 году после моей первой поездки в Канаду на Международный психологический конгресс у меня стала складываться некоторая программа организационного развития психологической науки в стране. Отсюда и возник первый пункт «программы»: организация национального психологического общества, которое станет членом Международного союза научной психологии. К этому пункту далее прибавились следующие три:
       2. Создать настоящую университетскую подготовку специалистов — факультетов или институтов психологии на правах факультетов.
       3. Определить статус психологии как особой области знания, т.е. ввести ее в официальный перечень наук и установить ученые степени кандидата и доктора психологических наук.
       4. Включить психологию в число наук, представленных в АН СССР.
       Сегодня, накануне моего семидесятилетия, думается о том, что другой, дальнейшей организационной программы у меня нет. Здесь подведена черта».

       За чертой — реальность, в которой и существует сегодня российская психология.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera