Сюжеты

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ПОДЕЛИЛАСЬ НА ТУСОВКИ, КАК ВЛАСТЬ — НА МАФИИ

Этот материал вышел в № 44 от 23 Июня 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ПОДЕЛИЛАСЬ НА ТУСОВКИ, КАК ВЛАСТЬ — НА МАФИИ Когда я осознаю, что Инна Лиснянская — близкая подруга Марии Петровых и Арсения Тарковского, а Семен Израилевич Липкин дружил с Мандельштамом, Ахматовой, Заболоцким, меня...


ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ПОДЕЛИЛАСЬ НА ТУСОВКИ, КАК ВЛАСТЬ — НА МАФИИ
       

    
       Когда я осознаю, что Инна Лиснянская — близкая подруга Марии Петровых и Арсения Тарковского, а Семен Израилевич Липкин дружил с Мандельштамом, Ахматовой, Заболоцким, меня охватывает невероятная гордость. Ведь однажды кто-то из молодых спросит меня: «Неужели вы знали Липкина?»… А к Инне Львовне Лиснянской впервые после ухода Семена Израилевича я снова зашла в гости…
       
       — Ваше имя стало регулярно появляться на страницах всех центральных литературных журналов только в середине 80-х. Почему? Ведь и до перестройки вы, лирик, кажется, не писали крамольных произведений?
       — Начала я писать в 12. А в 13 уже осталась совсем одна. В 14 завела амбарную книгу и тетрадь. В книгу писала молитвы и обращения к Богу. А в тетрадь — бытовые наблюдения, зарисовки. Эти две тетрадки никак не пересекались, как две несоединившиеся половинки души. Лет в 20—25 у меня были неплохие стихи, но я все уничтожила, оставив одно-два. Очень захотелось печататься. Наверное, это грех, но я стала писать советские бесцветные стихи и даже печатала их.
       И стали в моих стихах появляться какие-то буровые вышки, многозначительные пейзажи — словом, появилась установка на возможное. Но, как вскоре выяснилось, форма не замедлила отомстить за содержание. Рифмы стали неряшливыми, ритмы однообразными — все стало плохо.
       — И как долго вы наступали на горло собственной песне?
       — Долго. Года через четыре я опомнилась и начала писать в стол. В 1966 году сложилась книжка из более или менее приличных стихов, и я отправилась с ней в издательство «Советский писатель». Через какое-то время меня вызвал редактор Борис Соловьев и сказал: «Вы пишете много, и у вас много плохих стихов. Уберите все хорошие и религиозные — и тогда выйдет ваша книжка. Нам не нужны ни вторые Ахматовы, ни вторые Цветаевы». На что я дерзнула ответить: «А вам и первые не нужны». И… поступила, как он посоветовал. Деваться было некуда: денег — ноль, а мне уже заплатили шестьдесят процентов гонорара. Потом, в 1978 году, вышел общипанный «Одинокий дар». И только с коротичевского «Огонька» началась моя незамутненная издательская судьба.
       — Я знаю, что в конце месяца в Музее Цветаевой состоится презентация двух внешне совершенно не отличимых поэтических книг-гигантов — вашей и вашего мужа, Семена Израилевича Липкина. Вы сами составляли его книгу?
       — Что вы! Он видел верстку, макет, обложку и даже поменял портрет. Он так радовался в самые последние дни! Уже стаял снег. Он говорил: «Вот видишь, я уже дохожу до калиточки и обратно. Книжку свою теперь уже дождусь. И премию дождусь, наверное, смогу поехать в Кремль…» Только очень переживал, что больше года ничего не пишет. Своего. Самое последнее, что написал зимой, — перевод с калмыцкого.
       — Первый перевод Липкина, кажется, тоже был с калмыцкого?
       — Да, «Джангар»… В тот день я даже не услышала, как он вышел в сад, — ни стука палки, ничего. Мы собирались поиграть в «дурака». Обычно он выходил погулять без пятнадцати пять. Смотрю, его нет. Вышла в садик — а он лежит на земле, лицом к дому, уже возвращался… Не вернулся. Он очень боялся смерти в смысле старческого маразма или неподвижности. А Господь послал ему мгновенную смерть: он умер на ходу, стоя. Вы ведь были на похоронах. Нет? Странно, я никого не помню…
       И все время с ним говорю. Теперь — стихами. Перед сороковинами они просто обрушились на мою голову — не успевала записывать. А когда боль чуть приутихла, за четыре дня написала еще 14 стихотворений. Это был уже плач, без воя.
       — Сколько лет вы не расставались?
       — Мы с Семой вместе 35 лет. С 1979 года ни на минуту не расставались. Единственный раз уехала без него на восемь дней в Швейцарию. Ему нужно было, чтобы я всегда была рядом. Он любил смотреть на меня своими прекрасными глазами.
       — Известно, что Семен Израилевич знал наизусть почти всю русскую поэзию, начиная с Державина. Его волновала собственная роль в русской литературе?
       — Очень. Иногда доходило до абсурда. Когда я написала свои гимны, которые читала на его 90-летии, Сема передал мне такую записку: «Ты написала такое, какое я никогда не написал. Я останусь в русской поэзии как муж Инны Лиснянской».
       — Вам было приятно?
       — Нет, разве можно меня с ним сравнивать?! Просто он в это время ничего не писал.
       Он всегда хотел почувствовать, осознать свое место в литературе. Однажды к нам зашел Женя Рейн. И Сема начал ему выстраивать свою излюбленную иерархию: «Кто у нас в первом ряду? Анненский, Ахматова, Блок, Бунин, Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Ходасевич. Второй ряд: Есенин, Георгий Иванов, Волошин, Гумилев, Маяковский…». И в конце концов спрашивает у Рейна: «Ну в шестой ряд мы хотя бы можем попасть?». Рейн в смятении обращается ко мне: «Инна, вы это слышали когда-нибудь?» — «Да, почти ежедневно». — «И вы после этого продолжаете писать?».
       А еще Сема вдруг начинал считать: кто остался? Где Антокольский, где Кирсанов, где… и следовал длинный список.
       — Это очень больная тема: нужны ли мы будем нашим потомкам. Но ведь и при Пушкине было мало читателей поэзии, и при Ахматовой.
       — До бума шестидесятых. Наше поколение развращено большими тиражами, раз в три года подходила твоя очередь в издательстве. У меня, слава богу, такого не было. Печатались в основном государственные поэты. А что тогда могли предложить населению, кроме стихов? Разве что кино и танцы в сельском клубе. А сегодня? Телевизоры с двадцатью каналами, компьютеры с интернетом, молодежные клубы…
       — Однако когда люди жили в тоталитарном государстве, они не удовлетворялись только государственными поэтами, а искали других, переписывая от руки Цветаеву, Бродского.
       — Это когда мы были народом, а не населением. Мы сейчас слабые, расслоение в обществе ненормально. Единственная идеология — эгоизма и индивидуализма. Выживают порознь или сбившись в некие группы, примыкая к какой-нибудь субкультуре. А когда-то у народа был идеал. И хотя он назывался коммунистическим, эта идеология была украдена из Ветхого и Нового заветов. Быть равными. Пророк Исаия говорил: «Кто к своему дому приращивает дом, к своему саду — сад, к своему полю — поле, те погибнут». То есть бедный возвысится, богатый унизится.
       — Кто был никем, тот станет всем…
       — Идея была опошлена, окровавлена революцией, но вера людей сохранялась. Потом на смену пришел новый идеал, демократический, и... не случилось. Во власть пошли воры из КПСС и комсомола.
       — Пошли воры и стали в законе?
       — Представьте себе: обыкновенный человек идет на работу, получает гроши, приходит, включает телевизор — и видит, кто из «этих» на каких сказочных островах купил дом. Новая русская элита считает народ быдлом. Общество раздробилось. Все это спроецировалось и на интеллигенцию. Она, будучи зеркальным отражением процессов в обществе, поделилась на тусовки, как на мафии.
       — А вы с Семеном Израилевичем никогда не примыкали ни к каким группам?
       — Только друг к другу.
       
       Анна САЕД-ШАХ
       
       
ПАМЯТЬЮ И ОТЛИЧИМ
ЧЕЛОВЕК ОТ ЗВЕРЯ

       
       ***
       Да и в своем семействе нет пророка.
       И ты ушел настолько одиноко,
       Как будто меня нету и в помине.
       О стариковских думал ли обидах?
       Ты отдал на ходу последний выдох
       Еще не оперившейся рябине.
       
       Мы никогда уже не попируем,
       Друг с другом никогда не поворкуем
       И о чужих делах не посудачим.
       Уже соображением различным
       О самом сокровенном и обычном
       Друг друга никогда не озадачим.
       
       А время прет своим безумным ходом,
       Дыша давно прокисшим кислородом
       И на деревьях делая насечки.
       Конечно же, не без его участья
       Разделена я ровно на две части:
       Одна — в гробу, другая — на крылечке.
       1 мая 2003 г.
       
       ***
       Уснул мой гений права и порядка.
       Твоя могила, как большая грядка,
       Посеянной травою прорастет.
       Твоя могила станет, как тетрадка,
       Где каждая травинка запоет.
       
       Граниту, твоего покоя ради,
       Придам я очертание тетради —
       Пусть памятник стоит как фолиант.
       Здесь мартовские иды будут кстати,
       О мой многозаветный музыкант!
       
       Ты музыкой своей торил дорогу
       В индийский храм, в дацан и в синагогу,
       В храм христианский и на минарет.
       Ты и пальто умел носить, как тогу,
       И, как венец, умел носить берет.
       29 апреля 2003 г.
       Стихи из цикла «Сороковой день», который будет опубликован в журнале «Знамя» № 9

       
       ***
       Все в голове смешалось старой —
       Зов соловья и твой привет,
       Твоей ладони капилляры
       И дикой розы блеклый цвет.
       
       И одуванчик поседелый
       С твоей смешался сединой.
       Стою с улыбкой оробелой
       К стене бревенчатой спиной.
       
       А где упал, там незабудка
       Расширилась, как вещий глаз.
       Ты стал природою. И жутко
       Мне на нее смотреть сейчас.
       27 мая 2003 г.
       
       ***
       Медленно я из своих выбираюсь потемок,
       Медленнее, чем куст из могильных костей.
       Рыжий котенок, зеленоглазый котенок
       Розовой лапкой мне намывает гостей.
       
       Пусть же приходят — ответным
       привечу светом,
       Белым вином на столе от смолы золотом.
       Пусть же приходят — мы вспомним
       на свете этом
       Тех, кто о нас вспоминает на свете том.
       
       Памятью и отличим человек от зверя.
       Рыжий котенок приткнулся к моей ступне,
       Точно почуял, какая лежит потеря
       В сердце моем и как одиноко мне.
       25 мая 2003 г.
       Стихи из цикла «Без тебя», который будет опубликован в «Новом мире»

       
       Инна ЛИСНЯНСКАЯ
       
       
       P.S. Стихи Инны Лиснянской традиционны: от рифм и размеров до тем — любовь, смерть, отношение к Богу и с Богом… Вечные темы поэзии.
       Но, может быть, честное следование традиции сейчас требует наибольшего мужества. Куда легче прослыть модным и современным, напихав в строчки модных современных словечек-однодневок и совершенно игнорируя при этом глобальные законы языка.
       Этим, к сожалению, занимаются сейчас многие, но только не Лиснянская, которая и в свои 75 продолжает писать лирические стихи. (А как известно, Гете определил лирику как «поэзию поэзии».)
       Широко свой юбилей Инна Львовна отмечать не будет — совсем недавно ушел из жизни ее самый близкий человек — Семен Израилевич Липкин, ее муж и главный собеседник (в том числе и в стихах).
       А 30 июня в Музее Цветаевой состоится презентация двух книг — увесистых томов Лиснянской и Липкина, выпущенных издательством О.Г.И.

       
       Отдел культуры
       

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera