Сюжеты

ГРАФ БЕЗБРЕЖНЫЙ

Этот материал вышел в № 47 от 02 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Безумная жизнь Толстого-Американца (Продолжение. Начало в № 46) Федор Толстой добирался до столицы почти год. Полного и подробного описания этого путешествия через Россию — от Камчатки до Санкт-Петербурга — не существует. Это жаль: граф...


Безумная жизнь Толстого-Американца
(Продолжение. Начало в № 46)
       
       Федор Толстой добирался до столицы почти год. Полного и подробного описания этого путешествия через Россию — от Камчатки до Санкт-Петербурга — не существует. Это жаль: граф был наделен оригинальным умом и острым взглядом и наверняка увидел огромную страну так, как ее не видел никто. Радищев сделал бы из такого путешествия обличительный роман, маркиз де Кюстин — занимательное чтение для всей Европы. Но Федор Толстой не был по натуре писателем — в жизни он действовал, а не писал в тетрадку.
       Однако кое-что об этом удивительном путешествии до нас дошло благодаря мемуаристам, которые встречались с Толстым и записали его рассказы. Рассказы это странные — в них граф Федор Толстой предстает как первый русский абсурдист. Он вспоминает не прекрасные виды чистой, первозданной страны, не исполненные глубокого смысла сцены народной жизни, не древние монастыри, не дурные дороги и даже не стаи волков, которые вполне могли сожрать его. Все это как будто слишком обычные вещи для его ума, в котором живет постоянный азарт не столько инакомыслия, сколько инакожития.
       Однажды он рассказал о старике, с которым встретился в месте, которое было глухим даже для глухой Сибири. В этом месте посреди лесов — пять срубов, из них один трактир — Толстой сделал привал и, отдыхая, выпил со стариком два литра водки. Представим себе эту сцену — завалинка у покосившейся избы, жар лета, тучи комаров, на завалинке сидит старик с седыми спутанными космами, с морщинистым лицом, в огромных руках его маленькая побитая балалайка. Рядом с ним, вытянув ноги в пыльных разбитых башмаках, — татуированный граф Толстой, в грязной рубашке с расстегнутым воротом и с отросшими за месяцы путешествий волосами, с дрянной свиной котлетой и литром сивухи в желудке.
       Это привал аристократа. А также концерт музыки фолк образца 1805 года — старик поет песню голосом сильным, хотя и дребезжащим.
       Не тужи, не плачь,
       детинка;
       В рот попала кофеинка,
       Авось проглочу.
       Спев это, старик разрыдался. Он рыдал, заливаясь слезами, которые текли по его грубым, как в дереве вырезанным морщинам, рыдал истово, горько, протяжно, как будто хоронил кого-то.
       «Что ты плачешь? Что с тобой?»
       «Понимаете ли, ваше сиятельство, понимаете ли...»
       «Понимаю что?»
       «Понимаете ли вы, ваше сиятельство, всю силу этого: авось проглочу!»
       Идиотская песня балалаечника и его бурные рыдания потрясли графа пуще всех итальянских опер и французских примадонн, которых он потом немало слышал за свою жизнь.
       
       Дуэли, которыми граф Федор Толстой прославился не менее своих путешествий, были в первую четверть девятнадцатого века делом обыкновенным. Дрались все. Пушкин, по крайней мере в свои молодые годы, был бретером, который сам напрашивался на пистолет. Грибоедов стрелялся с Якубовичем, который, зная страсть Грибоедова к музицированию, прострелил ему руку со словами: «Не будешь ты больше играть на пианино, Саша!». Князь Голицын и Шиков дрались на саблях прямо во время сражения, а князь Шереметев и Завадовский были соучастниками одной из самых кровавых дуэлей в русской истории: они стрелялись из-за балерины Истоминой на Марсовом поле в Петербурге, и Шереметев получил пулю в живот, и ел окровавленный снег, и на месте дуэли умер.
       Но даже среди этих людей, для которых дуэль была естественным способом выяснения отношений, граф Федор Толстой стоял особняком. Они дуэлями защищали свою честь — он стрелялся из желания приятно провести время. Стрелял он превосходно: с двадцати шагов попадал в серединку туза. Однажды, уже в пожилые годы, желая доказать, что рука его по-прежнему тверда, он велел при гостях жене — цыганке Дуне Тугаевой — встать на стол и прострелил ее каблучок.
       С ним было опасно находиться рядом — этот грузный человек с меланхолическим взглядом, умышленно говоривший тихим голосом, мог обратить в дуэль любой разговор, любой взгляд, любой жест. Да и жеста было не нужно — Американец потехи ради выдумывал слухи и сплетни, которые неминуемо вели к пистолетам. Про сестру капитана Брунова он выдумал позорящие ее истории (они до нас не дошли) и рассказывал их направо и налево, до тех пор, пока не получил приглашения стреляться. Это был его способ: клеветать на людей и с интересом наблюдать за их поведением. Про Пушкина он в письме князю Шаховскому сочинил невероятную чушь о том, что поэта выпороли в участке, — хотя прекрасно знал, что ничего подобного не было. Ну и что? Графу все время было мало острых ощущений, и он играл с людьми в жизнь и смерть, он их дразнил, как зверей, чтобы они на него напали. И тогда он их убивал.
       Если же тонкая метода распространения слухов не срабатывала, то в запасе у графа были приемы и попроще. С Нарышкиным он играл в карты, тот попросил дать прикуп, Толстой ответил: «Изволь!» — и сунул ему под нос свой тяжелый, пуд весящий кулак. На дуэли Нарышкин получил пулю в пах и умер.
       Толстой убивал своих противников не только с легким сердцем, но еще и с шиком — это был шик записного бретера, которому положить пулю в середину человеческого лба так же просто, как прибить муху. Убил — и пошел дальше пить чай. Так было у него однажды, когда его друг Нащокин рассказал ему, что вызван на дуэль, и попросил наутро быть секундантом. Но утром, когда Нащокин заехал к Толстому, тот только встал и ходил по своему дому в Староконюшенном переулке в халате, заказывая повару блюда на обед: уху из щуки, куропатку с грибами... Ехать он никуда не собирался — вечером он дал противнику Нащокина пощечину, немедленно стрелялся с ним и убил его, освободив, таким образом, друга от риска, а утро — для чая с теплыми булками.
       Эту радость жизни — хорошо заваренный чай, и сдобные калачи, и нежный окорок, и белугу в сметане, и пулярки в винном соусе, и страсбургский паштет — граф любил всем сердцем.
       
       Он был великий гастроном. Он сам ездил по рынкам, сам выбирал мясо и рыбу, причем подолгу стоял у садков, глядя, как огромные сомы и осетры извиваются своими серебристыми телами. По извиву их длинных тел, по удару хвоста он умел определить, в какой из рыб больше жизни и, значит, какая будет вкуснее. Можно предположить, что, стоя у садков на Трубном рынке, он — знаток французской философии, читавший «Исповедь» Руссо в подлиннике, — думал не только о будущем рыбном филе, но и о том, с каким отчаянием всякая живая тварь борется за жизнь. Рыбы бились перед закланием, затравленные медведи с ревом вставали на задние лапы, люди, которым он отсчитывал последние их секунды на дуэлях, покрывались скользким ледяным потом — граф Федор Толстой по прозвищу Американец понимал жизнь как жестокую игру, в которой торжествуют напор и сила. В себе — в своих мускулах и нервах, в своей твердости и неустрашимости — он всегда был уверен.
       Еда и выпивка — пулярки и шампань, трюфели и мадера — для графа Толстого были не просто услаждением тела, но чем-то большим: он чувствовал себя принадлежащим к братству гуляк, которым любое море по колено. Однажды, обедая в Английском клубе, он увидел за соседним столом барина с красно-сизым носом и преисполнился к нему большого уважения, как к собрату по пьянству. Но барин, к его удивлению, пил за обедом только воду, и тогда Толстой почувствовал себя обманутым в лучших чувствах, разгневался и закричал: «Да это самозванец! Как смеет он носить на лице своем признаки, им не заслуженные?» Вышел, как всегда, скандал. Последствий скандала мы не знаем — история умалчивает о том, был ли барин с фальшивым носом убит Толстым на дуэли или и дальше продолжал попивать воду и позорить славное племя русских алкоголиков.
       
       Граф был человек абсолютно аполитичный — в том смысле, что борьба политических идей его никак не интересовала. Карьерное мельтешение и политическая грызня были ему мелки — как всякая крупная рыба, он жил на большой глубине. Этот барин с широким лицом хлебосола и вытатуированной на груди птицей был, выражаясь современным языком, экзистенциалист, то есть человек, питающийся жизнью, пьющий ее как водку, хлебающий ее как суп.
       С государством ему, однако, приходилось иметь дело. Когда он вернулся из своего путешествия, его прямо на заставе, у въезда в Санкт-Петербург, арестовали и посадили в Нейшлотскую крепость за дебоширство. Потом, за еще какие-то дерзости, выслали в калужскую деревню. Он на этих фактах не строил теории тиранства и свободы — в его глазах пребывание в крепости было столь же достойным мужчины времяпровождением, как и плавание по морям. Одно в крепости плохо — скучно. Он писал начальству письма, где призывал отправить его на войну со шведами, но дело не складывалось: никто из высших офицеров рядом с графом Федором Толстым воевать не хотел, опасаясь от него провокаций и скандалов. Наконец его согласился взять под начало молодой князь Долгоруков — и во время рекогносцировки был убит на глазах у Толстого прямым попаданием ядра. Кровь Долгорукова обрызгала мундир Толстого — он поклялся его не снимать до тех пор, пока не расквитается со шведами. И расквитался, сначала сводив разведку по льду Ботнического залива (по проложенному им пути чуть позднее прошла по льду в Швецию вся русская армия), а потом убив на дуэли двух шведов; был ли он при этом в забрызганном кровью мундире — мы не знаем...
       Когда началась война 1812 года, он жил в своей калужской деревне. В посягательстве Наполеона на Россию он (как и многие люди его круга) увидел оскорбление лично для себя и вступил в ополчение, под команду генерал-лейтенанта Моркова. Американец в солдатской шинели был под Бородином и за день до битвы ходил в цепь с егерями, не потому, что в этом была большая военная необходимость, а потому, что он хотел посмотреть французов. В день сражения он воевал простым пехотинцем и был тяжело ранен ядром в бедро. Ночью его друг Липранди нашел его в отступающем обозе. Толстой лежал на телеге в куче сена весь в крови — на этот раз это была его кровь, а не князя Долгорукова. Липранди бросился к нему со словами сочувствия и получил в ответ: «Да брось ты! Я припас бутылочку мадеры, давай сейчас разопьем ее!»
       
       (Окончание в следующем номере)
       


Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera