Сюжеты

ОН УПЕРТЫЙ ИЛИ ЕМУ ЧТО-ТО НАДО?

Этот материал вышел в № 48 от 03 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Не так давно проводили Славу Голованова. И вот погасла еще одна звезда отечественной журналистики — умер Юрий Щекочихин. День ото дня наш профессиональный небосклон становится все темнее, ибо Мастера уходят, а нынешнее время ничего...


       
       Не так давно проводили Славу Голованова. И вот погасла еще одна звезда отечественной журналистики — умер Юрий Щекочихин. День ото дня наш профессиональный небосклон становится все темнее, ибо Мастера уходят, а нынешнее время ничего равнозначного им, увы, не рождает. И от этого в душе возникает какая-то щемящая пустота. Время изменилось, и журналисты изменились. Ныне востребованы не такие, как Голованыч и Щекоч. Сейчас спрос на шустрых и податливых, умеющих виртуозно продать наспех скроенный ширпотреб, за который и шишек не заработаешь, и монета в кошель упадет.
       Что будет дальше? Неужто через какое-то время открою газету — а в ней нет никого из своих? И с кем же тогда откровенно поговорить о самом для тебя важном? Кого в тяжелую минуту позвать на подмогу? Да что говорить о каких-то там делах — рюмку выпить и то скоро будет не с кем! Эх, Щекоч-Щекоч, не были мы с тобой самыми близкими друзьями, скорее «товарищами по оружию», а вот ушел ты — и стало так тоскливо и одиноко. Я вдруг понял то, что, должно быть, чувствуют наши ветераны: много вокруг них хороших, близких людей, а ушел из жизни старый фронтовой товарищ — будто растворился в вечности кусок твоего собственного прошлого. А оно такое захватывающее! Потому что были молоды, потому что жили надеждами, потому что ценили то, что сейчас осмеивается, — веру в справедливость.
       Что будет дальше? Неужто наступит день, когда напишу заметку и пошлю ее, горемычную, по электронной почте, потому что неохота будет тащиться через весь город в редакцию. Я там все равно никого не знаю, разве что Главного, да ведь он такой занятой, не до меня… Невеселая вырисовывается перспектива. Старость — это не когда голова седеет, а когда товарищей становится наперечет.
       Наверное, когда вы будете читать эти строки, Юрку Щекочихина уже похоронят. На панихиде будет происходить то, чего покойник просто не переваривал, — соберется много записных «плакальщиков», которые станут говорить об одном и том же: как невосполнима утрата. Я уже много раз замечал, что на похоронах у покойника вдруг появляется столько закадычных друзей, что никто и не подозревал. И все они торопятся рассказать собравшимся, как были близки и что никогда не забудут. Но всем известно, как жестоко устроена жизнь — вечно помнят только самые близкие, а их не бывает много. Для большинства все иначе: похоронили, помянули и… за свои дела. До следующего раза. Хорошо если он, этот проклятый раз, будет не скоро.
       Еще банальнее слова про невосполнимость утраты. Все в нашей жизни восполнимо. И писать хорошие заметки после Щекочихина не перестанут, и законы про борьбу с коррупцией кто-нибудь другой будет проталкивать. Невосполнимость никак не связана с профессией. Она рождена тем местом, которое ушедший человек занимал в твоей собственной жизни и в жизни других, находившихся рядом с ним людей. Невосполнимость индивидуальна, как ничто другое в этом подлунном мире. Для меня, например, уход Щекочихина — невосполнимая потеря потому, что он был человеком, который жил так, как я сам всегда хотел жить. Хотел, но не мог и не умел.
       
       Я знаю: прочитав эти строки, кое-кто из его недоброжелателей усмехнется. Они его видят иначе. Он вообще не был понятен многим из тех, с кем ему довелось соприкасаться в большой политике: сильный в деле, которому служил, и абсолютно беспомощный в том, что мы называем бытом. У некоторых это рождало желание подколоть, съязвить. Наверное, подобное не проходило для Юрки бесследно и оставляло ссадины на его душе. Потому что он был настоящим, сотканным из человеческих чувств, страстей и слабостей. А они — вырезанные из полена политические буратино, которые нужны лишь для придуманной кем-то пьески.
       Быть в политике и оставаться неунывающим жизнелюбом — на это способны не многие. Мы работали в одном жанре — жанре политической журналистики. Много раз вели беседы про российских казнокрадов, про бандитов и про тех, кого сейчас называют «оборотнями в погонах». Не припомню случая, чтобы на лице Щекочихина в этот момент было какое-то ожесточение. Насмешка, ирония — но никак не рожденная бессилием злоба. Я всегда знал, чем Щекочихин сильнее меня. Не тем, что он депутат, а я в этом качестве так и не состоялся. Он умел смеяться над теми, кого презирал и считал своим врагом. Из-за этого они боялись его еще сильнее и не знали, как с ним бороться. Видимо, от бессилия старались при каждом удобном случае выставить на посмешище или распустить какой-нибудь гадкий слушок: «Ах, вы видели вчера Щекочихина?!»
       Щекочихин не один год ходил по краю этой чертовой пропасти. Его много раз пытались оттуда выманить. То посулами, то угрозами. Один мой знакомец при больших погонах настойчиво выспрашивал: «Он что, от природы такой упертый или ему все-таки что-то надо?». Им очень хотелось, чтоб что-то было надо. Так им проще и понятнее. А он, на их беду, был упертым. И с ним невозможно было договориться. Думаю, узнав о его смерти, многие важные персоны вздохнули с облегчением. Для этих его смерть — тоже невосполнимая утрата, потому что другого такого правдоискателя в политике больше нет и в ближайшее время едва ли появится. Значит, можно спать спокойно и предаваться мирским утехам.
       
       Щекочихин — это, пожалуй, единственный случай удачного хождения журналиста в большую политику. Он и в нашем проклятом деле до последнего оставался одним из величайших авторитетов, и в парламенте стал далеко не последним человеком. Кто еще из нашего цеха может похвастать чем-то подобным? Во власть хаживали многие журналисты, а вот задерживались в ней только те, кого устраивала роль услужливого полового, бегающего по сановным кабинетам, предлагая услуги: «Чего, барин, изволите?!». Тех, кому это претило, эта самая власть быстро пережевывала и выплевывала. Щекочихин — единственное исключение. И себе не изменил, и вытолкать за порог не позволил. Этим и уникален. Этим и неповторим. Во всяком случае, в нынешнее лицемерное время едва ли кому удастся повторить его путь и стать еще одним Юрием Щекочихиным.
       И все-таки, рано или поздно, в политическую журналистику придут новые яркие личности. Не век же нам прозябать в душном чулане трепетного околокремлевского холуйства. И все-таки таких, как наш Щекоч, увы, больше не будет. Я сейчас не о профессии, а о другом — о восприятии жизни. Он был причудливо слеплен из силы и слабости. Поэтому каждый отыщет в нем то, что захочет отыскать: враги — чем уколоть, друзья — чем возгордиться. А самому Щекочихину, насколько я могу судить, на все это было глубоко наплевать.
       В детстве меня часто поучали: завидовать нехорошо! И я эту истину уразумел и всегда ей следовал. Но на сей раз ничего с собой не могу поделать — завидую тому, как Юрий Щекочихин распорядился своей жизнью. Он действительно жил так, как хотел жить. Не по придуманным кем-то правилам, не прислушиваясь к шепоту за спиной и не реагируя на чьи-то окрики.
       Юрка очень любил посидеть в компании. Иной раз прибежит из Думы — такой затюканный и такой зажатый! А посидит среди своих, да еще за рюмочкой, — глядь, оттаял! Идешь по коридору — и вдруг откуда-то доносится неповторимый щекочихинский смешок. Не знаю другого человека, который мог бы так забавно смеяться. А когда Щекоч увлекался и его речь становилась сбивчивой, вообще возникало что-то совсем необычное: можно было забыть, что именно он тебе вчера говорил, но невозможно забыть, как это говорилось. Ни у кого другого такой манеры разговаривать не было.
       Рано или поздно, но наступает время, когда, провожая товарища в последний путь, ты вдруг понимаешь: прощаемся ненадолго. Каждый из нас когда-нибудь превратится в чьи-то воспоминания. Похороним. Помянем. По христианскому обычаю справим девять и сорок дней. А что потом? Журналистов не помнят вечно. Но журналисты, пока живы, помнят своих Великих всегда. Каждый из них живет в байках, которые рассказываются сначала теми, кто лично знал, а потом теми, кто об этом что-то слышал. Чем ярче и самобытней был человек, тем больше про него рассказывают всяких баек. Истории про Щекоча всегда будут рассказываться под общий хохот. И это здорово. Он этого достоин, как никто другой.
       …Как-то успокаиваем себя, а смерть эту все-таки пережить тяжело. Может, и неуместное сравнение, но все же: кажется, будто с мольберта у художника, рисующего нашу жизнь, пропал тюбик с очень яркой краской. Картина, конечно, получится — все ж таки Мастер! — но что-то в ней будет не то.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera