Сюжеты

ПРОЦЕСС ПОМИЛОВАНИЯ В РОССИИ ОСТАНОВЛЕН

Этот материал вышел в № 50 от 14 Июля 2003 г.
ЧитатьЧитать номер
Общество

Мало кто знает, как в России сейчас происходит помилование. А происходит это так... Актовый зал самарской колонии. За нами пустая сцена, впереди — пустые ряды. Действо вопреки искусству перевоплощения происходит где-то посредине. Между...


Мало кто знает, как в России сейчас происходит помилование. А происходит это так...
       

  
       Актовый зал самарской колонии. За нами пустая сцена, впереди — пустые ряды. Действо вопреки искусству перевоплощения происходит где-то посредине. Между сценой и зрительным залом, между милосердием к преступнику и состраданием к жертве. Между свободой и несвободой. За узким длинным столом восседает комиссия по помилованию, все двенадцать ее участников, в ожидании очередного просителя — з/к №... Эта «золотая середина» в общем-то символична, придумана еще древним греком, демократом первой волны, как основной принцип жизнеустройства государства. Но в ее поисках мы пребываем и сегодня…
       
       Упраздняя первую комиссию по помилованию — российскую, председателем которой был Приставкин, наш президент сказал: «Они только жалели, а нужно не только жалеть»… И идея института помилования оказалась на полпути к идее дозированного милосердия…
       Впрочем, и заключенные не актеры, предупредил Саша Амелин, артист Самарского драматического театра и участник этой самой комиссии. Похоже всё, словно режиссер у заключенных один и не очень хороший.
       Первым номером шла жена-убийца. «Кто увидит убийцу, тот поймет, почему нужна смертная казнь», — утверждал наш генерал Геннадий Трошев. «Когда народ требует отменить мораторий на смертную казнь — он, по сути, приглашает казнить самого себя», — оппонирует генералу писатель Анатолий Приставкин.
       Мы увидели крепкую сельскую бабу. В зал ее привели два конвоира. Белый платочек, хмурые выцветшие глаза. Нет, не Катюша Измайлова. «Заказала» двум односельчанам своего мужика, с которым прожила 35 лет.
       — Как рука поднялась? — первый вопрос комиссии.
       — Пропил он всю жизнь запоем, бил. А тут ушел к своей сожительнице, так я при разводе осталась ни с чем. Остервенела я и будто ума лишилась. Ведь всю молодость ему отдала.
       Ее осудили на девять лет. Материалы дела — свидетельство беспробудной сельской действительности. Вчитайтесь — и попробуйте представить, что такое «заказное убийство» по-русски.
       «Примерно 4–5 апреля 99-го г. Б., встретившись у телеграфа с М., предложила ему совершить убийство своего мужа за 20 тысяч рублей. М. согласился и рассказал об этом своему знакомому Л., предложив ему за деньги совершить убийство. В тот же день втроем они проехали по улице Декабристов, где в это время проходил муж Б. Таким образом Б. предъявила потерпевшего лично, с целью исключения ошибки… 15 апреля М. позвонил Б. и сообщил, что ее муж «готов». Родственники рассказали, что муж — в реанимации… Б. отказалась уплатить деньги М. и Л., сказав, что много тратит на лечение»…
       Но что можно понять о самом просителе из этой дикой хроники? Потому комиссия и начала ежемесячно выезжать в колонии области.
       На этот раз комиссия ожидала приглашения у входа в соматическую больницу управления юстиции (что-то вроде санатория для заключенных, но с вышками и колючей проволокой). Вначале тяжеленные створы миновал руководитель комиссии Петр Бурцев, бывший прокурор. За ним — богатырского сложения артист Александр Амелин. И так, по двое-трое, следом все двенадцать ее участников — писатель, журналист, чиновник, врач, омбудсмен... Начальник колонии-больницы Валерий Платонов ведет всех коридорами мимо камер-палат. Взгляды заключенных неподъемны. Сам воздух давит на плечи. А двери кажутся слишком узкими, чтобы выйти так же легко, как зашел.
       «Какое я имею право миловать или не миловать, возникает у меня первый вопрос после встречи лицом к лицу с просителем. И второй: а вдруг он завтра встретится со мной или моим ребенком?» — говорит Амелин. «Я выхожу после каждого такого заседания с чувством вины», — признается другой участник комиссии, писатель Эдуард Кондратов. Здесь не возникает президентской дилеммы о выборочной жалости, здесь ставятся другие вопросы. «Я все время думаю: вот есть статистика о возвращении на зону освободившихся — процент попадания очень высок. А сколько людей, помилованных нами, опять попадают на зону?» — спрашивает омбудсмен Баландин. Спрашивает скорее самого себя…
       «Жена, зарубившая мужа-пьяницу, — явление ранее частое, сегодня уже редкое, — говорит начальник Платонов. — Сейчас в колонию попадают все чаще за сбыт и хранение наркотиков». Но не может вспомнить ни одного крупного наркобосса, отбывающего срок. Все сплошь какие-то пэтэушницы…
       
       Рамзия, убийца двадцати двух лет от роду, на которой еще и статья за хранение наркотиков, была той, кого члены комиссии согласились помиловать единодушно.
       — В драке у кого-то выпал нож. Я его подняла. Он закричал: «Смелая? Тогда иди сюда!».
       Рамзия будто отвечает плохо выученный урок. Синяя кофточка, в смоляных волосах пестрые заколки — пэтэушница... В колонии у нее родился сын. Сейчас он в доме ребенка колонии. На свободе их ждет только бабушка. И когда кто-то из комиссии спрашивает: «А где будет лучше твоему сыну?» — то спотыкается об упрямый взгляд.
       — Со мной и с бабушкой, — отрезала и замкнулась.
       Президент вот уже два года не подписывает ни одного прошения о помиловании отбывающих срок наркоманов и сбытчиков — он объявил войну наркотикам. Сирота Рамзия тоже подрывает безопасность страны. И, скорее всего, помилована не будет, как не будут посажены те, кто держит российский наркотрафик.
       …Заседание комиссии по помилованию, где я была на правах очевидца, заканчивалось. В моем блокноте из шести просителей лишь одна значилась «помилованной» мною — пэтэушница Рамзия. Блокнот стал свидетелем моих строгих осуждений шестерых очень разных просителей. Но оказалось, я сводила счеты. От имени общества. Чего не допускали члены комиссии.
       Последним просителем был тридцатилетний парень. Высокий, атлетического сложения. Бывший студент престижного вуза. Родом из уважаемой в городе семьи. Кичливый мальчик-мажор: «Воспринимайте меня высокомерным, но я каждый курс менял машины». Фраза брошена мимоходом в рассказе о преступлении. Я именно так и восприняла, почувствовав его презрение к жертве — ровеснику, которого «метелил» весь вечер на теплоходе, якобы заступаясь за девушку.
       Вопрос омбудсмена Баландина: «А умеете ли вы прощать?» прозвучал очень точно. Его помиловали. Тот же Баландин голосовал «за». Мне объяснили: «Вину он признает. Прощение жертвы, возможно, к нему и не придет. Но может ли оно прийти в колонии? А наказание он уже получил — туберкулез, потеря отца. Мать осталась одна, ждет его»…
       Баландин упорно ищет ответ на главный, по его мнению, вопрос: «А возвращаются ли на зону те, кому даровано помилование?».
       Но год назад процесс помилования президент остановил. Десятки прошений заключенных так и не вернулись в Самару из Москвы. И у комиссии все явственнее складывается ощущение, что для власти сам институт помилования — своего рода игра, необходимый атрибут формальной демократии. Во мне жили сомнения по этому поводу — даже о власти не хочется думать совсем плохо. Теплились они, эти сомнения, до рассказа о судьбе одного заключенного — сельского учителя…
       
       Учитель предстал в документах дела о помиловании вором, грозой милиционеров и конченым человеком. «Исправление и перевоспитание подсудимого возможно только с обязательной изоляцией его от общества», — значилось в приговоре. «Избивал заключенных, милиционеров, угрожал им убийством» — это из эпизодов уголовного дела.
       ...Даже не тщедушие «монстра» и его малый рост поразили, а глаза — уже не учителя. Перевоспитали на зоне.
       — Он смотрел на нас и будто спрашивал: «Что вы хотите от меня услышать?». Это единственный человек, кого я жаждал освободить! — скажет Амелин.
       Его помиловали. Но президент, «жалевший» до сего убийц, сельского учителя, укравшего провода с линии электропередачи, не пожалел, прошение не подписал. Документы от президента уже тогда приходили с опозданием, и учитель отсидел в колонии лишние четыре месяца. Губернатор Титов объяснил: «С. поднял руку на власть».
       «Те, кто советует своим государям быть недоверчивыми и подозрительными, потому что этого якобы требуют соображения безопасности, советуют им идти навстречу своему позору и гибели, — писал более близкий к античным демократам-философам, нежели к современным либералам, Монтень. — Всякое благородное дело сопряжено с риском». Наши властители благородно рискуют лишь жизнями подданных.
       


Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera